ВЕРНОСТЬ - FIDELITY № 135 - 2009


The Editorial Board is glad to inform our Readers that this issue of “FIDELITY” has articles in English, and Russian Languages.  

С удовлетворением сообщаем, что в этом номере журнала “ВЕРНОСТЬ” помещены статьи на английском и русском  языках.




3.  ГОРОД НА УРАЛЕ.  Брат Даниил Митинский


5.  Р  У  С  ЬВ. Ермолин

6.  ЗА  ТЕЛЕФОНАМИ Рассказы Штабс-капитана Бабкина

7.  АЛКОГОЛЬ НЕ УБЕЖИЩЕ  - НО ЛОЖЬ. С.С. Аникин. (Продолжение см. № 129, 130, 132 ,133, 134)

8.  БЕЛЫЙ АДМИРАЛ И КРЫМСКАЯ ЭВАКУАЦИЯ.  Капитан 1-го ранга Владимир Берг

9.  КРЕСТНЫЙ ХОД В ПАМЯТЬ РУССКОГО ИСХОДА. Атаман Чугуевской городской казачьей общины «Пластунъ» казак Олег Шакиров


11.  КОГО Я ЛЮБЛЮ? Л. Умнова

12. ЧУЖИЕ ПО ДУХУ.  В. Бондарик

13.   ROCK MUSIC. From a Christian Viewpoint. (Abbot Alexander Mileant). Translated by Seraphim Larin

14.   БЕЗДОМНЫЙ ЩЕНОК. Ольга Корчагина



       1.  Владимир Ярославцев судья Конституционного Суда России: 'В России правят органы безопасности, как во времена СССР'

       2. Судебные заседания по иску Администрации Владимирской области перенесены

       3. Чиновники владимирской областной администрации впервые произвели проверку сельских храмов РПАЦ

       4. "Оставьте нашу свободу!"

       5.  Новосибирская элита делегирует в горсовет своих наследников

       6.  Режим на краю – стоять и не дышать на него!

       7.  Путин на съезде "Единой России" признал, что есть такая партия, которая будет отвечать за деградацию

       8.  Послание президента. Пчёлы против мёда или чем отличается цирк от государственной речи

       9.  Неокоммунистические "монархисты" в РФ

      10. Суд по делу покушения на Чубайса. - Cуд по практике времен сталинизма.

* * *

                                            МОИМ СОВРЕМЕННИКАМ

                                                                                                            Л. Умнова

                                                                                Кто вы, безстрашные Русские люди,

                                                                                Вы все оставили ради Христа.

                                                                                Братья и сестры,

                                                                                Вы-мои современники.


                                                                                Ваша совесть чиста!


* * *


Dr. Vladimir Moss

     Metropolitan Peter, in the world Peter Fyodorovich Polyansky, was born on June 28, 1862 in the village of Storozhevoye, Korotoyansky uyezd, Voronezh province into the family of a village priest, Fr. Theodore Yevgrafovich Polyansky. His brother was Protopriest Basil Fyodorovich. He finished his studies at the Voronezh theological seminary in 1885, and then served as a reader in a village in Voronezh province for three years. In 1888 he entered the Moscow Theological Academy. On graduating in 1892 as a candidate of theology, Peter Polyansky remained in the Academy as the second assistant of the inspector. He also taught at the Zvenigorod theological school. Meanwhile he worked on a dissertation devoted to the first epistle of the holy Apostle Paul to Timothy. This major work, for which the author was awarded the degree of master of theology on March 4, 1897, is still considered one of the best works on the hermeneutics of the New Testament.

     In 1896 (1897) Peter Fyodorovich was appointed supervisor of the Zhirovitsky theological school. It was in this period that he met the future Patriarch Tikhon. On July 15, 1906 (1909), considering his work at the Zhirovitsky school to be exemplary, the Holy Synod invited him to work in the rank of state councillor on the Educational Committee of the Holy Synod, where he served as inspector of the theological educational institutions until the revolution. In this capacity, Peter Fyodorovich travelled to many dioceses and became well-known among the professors and senior clergy. Intelligent, full of life and sociable, tactful but firm, he greatly influenced the development of theological education in Russia.

     In 1917-18, Peter Fyodorovich was a delegate to the Local Council of the Russian Orthodox Church, and on September 20, 1918 he was appointed to work in the secretariat of the Holy Synod. He also worked as manager of the factory “Bogatyr”. In 1920 Patriarch Tikhon suggested that he accept monastic tonsure, the priesthood and the episcopate and become his helper in the administration of the Church. On coming home he said: “I cannot refuse. If I refuse, I will betray the Church. But when I agree, I know that I will be signing my death warrant.” On October 8, 1920, after being tonsured into monasticism by Metropolitan Sergius (Stragorodsky), he was consecrated Bishop of Podolsk, a vicariate of the Moscow diocese, by Patriarch Tikhon.

     Almost immediately after his consecration he was arrested and cast into Butyrki prison, where he remained for two months. He was exiled for three years to Velikij Ustyug, where he lived with a priest. Then he moved to a lodge attached to the cathedral. He often served with the local clergy.

     In 1923 the foreign journal Tserkovnye Vedomosti wrote: "Bishop Peter of Podolsk has been arrested several times, the last time on August 21, 1921."

     In the second half of 1923 he was released, whereupon Patriarch Tikhon raised him to the rank of archbishop. And after the arrest of Bishop Hilarion (Troitsky) the Patriarch made him his closest assistant, raising him to the rank of metropolitan of Krutitsa in the spring of 1924. Many years later Protopriest Basil Vinogradov recalled of that time: "No member of the Patriarch's administration, on going to work in the morning, could be sure that he would not be arrested for participating in an illegal organization, or that he would not find the Patriarch's residence sealed."

     On April 7, 1925, his Holiness Patriarch Tikhon reposed in the Lord. On April 12, the deceased Patriarch's will dated January 7, 1925 was discovered and read out. It said that in the event of the Patriarch's death and the absence of the first two candidates for the post of patriarchal locum tenens, "our patriarchal rights and duties, until the lawful election of a new patriarch,... pass to his Eminence Peter, metropolitan of Krutitsa." At the moment of the Patriarch's death (as the rumour went, by poisoning), the first two hierarchs indicated by him as candidates of the post of locum tenens, Metropolitans Cyril of Kazan and Agathangelus of Yaroslavl, were in exile. Therefore the 59 assembled hierarchs decided that "Metropolitan Peter cannot decline from the obedience given him and… must enter upon the duties of the patriarchal locum tenens."

     Almost immediately the renovationist schismatics, encouraged by the Patriarch's death, energetically tried to obtain union with the Orthodox Church in time for their second Council, which was due to take place in the autumn of 1925. Their attempts were aided by the Soviet authorities, who put all kinds of pressures on the hierarchs to enter into union with the renovationists. A firm lead was required from the head of the Church, and in his proclamation dated July 28, 1925 this is exactly what Metropolitan Peter provided. After protesting against the propaganda of the uniates and sectarians, which was diverting attention away from the main battle against atheism, he turned his attention to the renovationists: "At the present time the so-called new-churchmen more and more discuss the matter of reunion with us. They call meetings in cities and villages, and invite Orthodox clerics and laymen to a common adjudication of the question of reunion with us, and to prepare for their pseudo-council which they are calling for the autumn of this year. But it must be clearly recalled that according to the canonical rules of the Ecumenical Church such arbitrarily convened councils, as were the meetings of the 'Living Church' in 1923, are illegal. Hence the canonical rules forbid Orthodox Christians to take part in them and much more to elect representatives for such gatherings. In accordance with the 20th rule of the Council of Antioch, 'no-one is permitted to call a Council alone, without those bishops who are in charge of the metropolitan sees.' In the holy Church of God only that is lawful which is approved by the God-ordained ecclesiastical government, preserved by succession since the time of the Apostles. All arbitrary acts, everything that was done by the new-church party without the approval of the most holy Patriarch now at rest with God, everything that is now done without our approval - the approval of the guardian of the Patriarchal Throne, acting in conjunction with all lawful Orthodox hierarchy - all this has no validity in accordance with the canons of the holy Church (Apostolic canon 34; Council of Antioch, canon 9), for the true Church is one, and the Grace of the Most Holy Spirit residing in her is one, for there cannot be two Churches or two Graces. 'There is one Body, and one Spirit, even as ye are called in one hope of your calling; one Lord, one Faith, one God and Father of all' (Eph. 4.4-6).

     "The so-called new-churchmen should talk of no reunion with the Orthodox Church until they show a sincere repentance for their errors. The chief of these is that they arbitrarily renounced the lawful hierarchy and its head, the most holy Patriarch, and attempted to reform the Church of Christ by self-invented teaching (The Living Church, nos. 1-11); they transgressed the ecclesiastical rules which were established by the Ecumenical Councils (the pronouncements of the pseudo-Council of May 4, 1923); they rejected the government of the Patriarch, which was established by the Council and acknowledged by all the Eastern Orthodox Patriarchs, i.e., they rejected what all Orthodoxy accepted, and besides, they even condemned him at their pseudo-Council. Contrary to the rules of the holy Apostles, the Ecumenical Councils and the holy Fathers (Apostolic canons 17,18; Sixth Ecumenical Council, canons 3, 13, 48; St. Basil the Great, canon 12), they permit bishops to marry and clerics to contract a second marriage, i.e., they transgress what the entire Ecumenical Church acknowledges to be a law, which can be changed only by an Ecumenical Council.

     "The reunion of the so-called new-churchmen with the holy Orthodox Church is possible only on the condition that each of them recants his errors and submits to a public repentance for his apostasy from the Church. We pray the Lord God without ceasing that He may restore the erring into the bosom of the holy Orthodox Church."

     This epistle had a sobering and strengthening effect on many wavering clerics. As the renovationist Vestnik Svyashchennago Synoda was forced to admit: "Immediately after Peter's appeal came out, the courage of the 'leftist' Tikhonites disappeared." So at their council in the Church of Christ the Saviour in Moscow the schismatics planned their revenge. "Metropolitan-Evangelist" Vvedensky publicly accused Metropolitan Peter of involvement with an emigre monarchist plot. In support of this claim he produced a patently forged denunciation by the renovationist bishop of Latin America Nicholas, a very dubious person who had several times crossed into schism and back into the Church.

     The Bolsheviks gave ready support to the renovationists in their battle against Peter. Thus Savelyev writes: "On November 11, 1925, Yaroslavsky, Skvortsov-Stepanov and Menzhinsky were discussing Tuchkov's report 'On the future policy in connection with the death of Tikhon'. A general order was given to the OGPU to accelerate the implementation of the schism that had been planned amidst the supporters of Tikhon. Concrete measures were indicated with great frankness: 'In order to support the group in opposition to Peter (the patriarchal locum tenens...) it is resolved to publish in Izvestia a series of articles compromising Peter, and to use towards this end materials from the recently ended renovationist council.'.. The censorship and editing of the articles was entrusted to the party philosopher Skvortsov-Stepanov. He was helped by Krasikov (Narkomyust) and Tuchkov (OGPU). This trio was given the task of censuring the declaration against Peter which was being prepared by the anti-Tikhonite group. Simultaneously with the publication in Izvestia of provocative articles against the patriarchal locum tenens, the Anti-Religious commission ordered the OGPU 'to initiate an investigation against Peter'."

     Meanwhile, Tuchkov initiated discussions with Peter with regard to "legalizing" the Church. This "legalization" promised to relieve the Church's rightless position, but on the following conditions: 1) the issuing of a declaration of a pre-determined content; 2) the exclusion from the ranks of the bishops of those who were displeasing to the authorities; 3) the condemnation of the émigré bishops; and 4) the participation of the government, in the person of Tuchkov, in the future activities of the Church. However, Metropolitan Peter refused to accept these conditions and also refused to sign the text of the declaration Tuchkov offered him. And he continued to be a rock in the path of the atheists' plans to seize control of the Church. For, as he once said to Tuchkov:

     "You're all liars. You give nothing except promises. And now please leave the room, we are about to have a meeting."

     Metropolitan Peter must have foreseen his fate. For on December 5 (6), 1925 he composed a will concerning the transfer of ecclesiastical authority, and wrote: “I expect toil and the speedy, if not always merciful, condemnation of men. I do not fear toil – I have loved it and love it now, and I do not fear the condemnation of men – their disdain has been experienced by incomparably better and more worthy persons than myself. I fear only one thing: mistakes, omissions and involuntary injustices… If the distinguishing mark of the disciples of Christ, according to the word of the Gospel, is love, then it must penetrate the whole activity of the servant of the altar of the Lord, the servant of the God of peace and love. May the Lord help me in this! I ask you to carry out with love, as obedient children, all the rules, decrees and resolutions of the Church… I, the unworthy pastor, will pray that the peace of God many dwell in our hearts throughout our lives.”

     On December 9, the Anti-Religious Commission (more precisely: "the Central Committee Commission for carrying out the decree on the separation of Church and State") met and approved of the activities of the OGPU in inciting the Church groupings against each other. They also determined the timing of Metropolitan Peter's arrest. And on the night from December 9h to 10 he was placed under house-arrest by a certain Kazansky. The order was signed by G. Yagoda.

     Metropolitan Peter was taken to the inner prison at the Lubyanka. At the same time a group of bishops living in Moscow whom the GPU considered to be of like mind with him were also arrested: Archbishops Nicholas of Vladimir, Pachomius of Chernigov, Procopius of the Chersonese and Gurias of Irkutsk, and Bishops Parthenius of Ananiev, Damascene of Glukhov, Tikhon of Gomel, Barsanuphius of Kargopol and others. About forty people in all were arrested, including the layman A.D. Samarin, the former over-procurator. This was called the case of “The Danilovite Synod” because the conservative wing of the Russian Church gathered around its leader, Archbishop Theodore, the superior of the Danilov monastery.

     The events that followed Peter's arrest and imprisonment are not at all clear. We know that a struggle for power took place between Archbishop Gregory (Yatskovsky) of Yekaterinburg (Sverdlovsk) and a group of bishops, on the one hand, and Metropolitan Sergius of Nizhni-Novgorod (Gorky), on the other, which Sergius eventually won. The most widely accepted version of events goes something like this.

     On December 14, although unable to leave Nizhni-Novgorod at the time, Metropolitan Sergius announced that he was taking over the Church's administration in accordance with Metropolitan Peter's instruction. However, Metropolitan Sergius was prevented by the OGPU from coming to Moscow, and on December 22, 1925, a group of nine bishops led by Archbishop Gregory of Yekaterinburg gathered at the Donskoy monastery. The Gregorians, as they came to be called, then declared that since Metropolitan Peter's activity was counter-revolutionary, and since with his arrest the Church was deprived of direction, they were organizing a Higher Temporary Church Council. This organization was legalized by the authorities on January 2.

     On January 14, Metropolitan Sergius wrote to Archbishop Gregory demanding an explanation for his usurpation of power. Gregory replied on January 22, saying that while they recognized the rights of the three locum tenentes, "we know no conciliar decision concerning you, and we do not consider the transfer of administration and power by personal letter to correspond to the spirit and letter of the holy canons."

     Sergius wrote again on January 29, impeaching Gregory and his fellow bishops, banning them from serving and declaring all their ordinations, appointments, awards, etc., since December 22 to be invalid. On the same day, three Gregorian bishops wrote to Metropolitan Peter claiming that they had not known, in their December meeting, that he had transferred his rights to Sergius, and asking him to bless their administration. The free access the Gregorians had to Peter during this period, and the fact that Sergius was at first prevented from coming to Moscow, suggests that the OGPU, while not opposing Sergius, at first favoured the Gregorians as their best hope for dividing the Church.

     Fearing anarchy in the Church, Metropolitan Peter went part of the way to blessing the Gregorians' undertaking. However, instead of the Gregorian Synod, he created a temporary "college" to administer the Church consisting of Archbishop Gregory, Archbishop Nicholas (Dobronravov) of Vladimir and Archbishop Demetrius (Belikov) of Tomsk, who were well-known for their firmness. This resolution was made during a meeting with the Gregorians in the GPU offices on February 1. Tuchkov, who was present at the meeting, was silent about the fact that Nicholas was in prison. He agreed to summon Demetrius from Tomsk, and even showed Peter the telegram. But he never sent it. When Peter, feeling something was wrong, asked for the inclusion of Metropolitan Arsenius (Stadnitsky) in the college of bishops, Tuchkov again agreed and promised to sign Peter's telegram to him. Again, the telegram was not sent.

     Now it has been argued by Regelson that Metropolitan Peter's action in appointing deputies was not canonical (as the Gregorians also implied), and created misunderstandings that were to be ruthlessly exploited later by Metropolitan Sergius. A chief hierarch does not have the right to transfer the fullness of his power to another hierarch as if it were a personal inheritance: only a Council representing the whole Local Church can elect a leader to replace him. Patriarch Tikhon's appointment of three locum tenentes was an exceptional measure, but one which was nevertheless entrusted to him by - and therefore could claim the authority of - the Council of 1917-18. However, the Council made no provision for what might happen in the event of the death or removal of these three. In such an event, therefore, patriarchal authority ceased, temporarily, in the Church; and there was no canonical alternative, until the convocation of another Council, but for each bishop to govern his diocese independently while maintaining links with neighbouring dioceses, in accordance with the Patriarch's ukaz no. 362 of November 20, 1920.

     In defence of Metropolitan Peter it may be said that it is unlikely that he intended to transfer the fullness of his power to Metropolitan Sergius, but only the day-to-day running of the administrative machine. Thus in his declaration of December 6, 1925, he gave instructions on what should be done in the event of his arrest, saying that even a hierarchical "college" expressing his authority as patriarchal locum tenens would not be able to decide "the principal questions affecting the whole Church, whose realization in life could be permitted only with our blessing". He must have been thinking of Patriarch Tikhon's similar restrictions on the renovationists who tried to take over the administration in May, 1922.

     Moreover, he continued to insist on the commemoration of his name as patriarchal locum tenens in the Divine services. This was something that Patriarch Tikhon had not insisted upon when he transferred the fullness of his power to Metropolitan Agathangelus. The critical distinction here is that whereas the patriarchal locum tenens has, de jure, all the power of a canonically elected Patriarch and need relinquish his power only to a canonically convoked Council of the whole local Church, the deputy of the locum tenens has no such fullness of power and must relinquish such rights as he has at any time that the Council or the locum tenens requires it.

       Why, then, did Metropolitan Peter not invoke ukaz no. 362 and bless the decentralization of the Church's administration at the time of his arrest? Probably for two important reasons. (1) The restoration of the patriarchate was one of the main achievements of the Moscow Council of 1917-18, and had proved enormously popular. Its dissolution might well have dealt a major psychological blow to the masses, who were not always educated enough to understand that the Church could continue to exist either in a centralized (though not papist) form, as it had in the East from 312 to 1917, or in a decentralized form, as in the catacombal period before Constantine the Great and during the iconoclast persecution of the eighth and ninth centuries. (2) The renovationists - who still constituted the major threat to the Church in Metropolitan Peter's eyes - did not have a patriarch, and their organization was, as we have seen, closer to the synodical, state-dependent structure of the pre-revolutionary Church. The presence or absence of a patriarch or his substitute was therefore a major sign of the difference between the true Church and the false for the uneducated believer.

     Let us now return to the sequence of events. On February 4, 1926, Metropolitan Peter, fell ill and was admitted to the prison hospital. A war for control of the Church now developed between the Gregorians and Sergius. The Gregorians pointed to Sergius' links with Rasputin and the "Living Church": "On recognizing the Living Church, Metropolitan Sergius took part in the sessions of the HCA, recognized the lawfulness of married bishops and twice-married priests, and blessed this lawlessness. Besides, Metropolitan Sergius sympathized with the living church council of 1923, did not object to its decisions, and therefore confessed our All-Russian Archpastor and father, his Holiness Patriarch Tikhon, to be 'an apostate from the true ordinances of Christ and a betrayer of the Church', depriving him of his patriarchal rank and monastic calling. True, Metropolitan Sergius later repented of these terrible crimes and was forgiven by the Church, but that does not mean that he should stand at the head of the Church's administration."

     However, these arguments, well-based though they were, were not strong enough to maintain the Gregorians' position, which deteriorated as several bishops declared their support for Sergius. Yaroslavsky, Tuchkov and the OGPU had already succeeded in creating a schism between Metropolitan Sergius and the Gregorians. They now tried to fan the flames of schism still higher by releasing Metropolitan Agathangelus, the second candidate for the post of patriarchal locum tenens, from exile and persuading him to declare his assumption of the post of locum tenens, which he did officially from Perm on April 18. They also decided, at a meeting in the Kremlin on April 24, to "strengthen the third Tikhonite hierarchy - the Temporary Higher Ecclesiastical Council headed by Archbishop Gregory, as an independent unit."

     On April 22, Metropolitan Sergius wrote to Metropolitan Peter at the Moscow GPU, as a result of which Peter withdrew his support from the Gregorians, signing his letter to Metropolitan Sergius: "the penitent Peter". It would be interesting to know whether Sergius knew of Metropolitan Agathangelus' declaration four days earlier when he wrote to Peter. Hieromonk Damascene (Orlovsky) claims that Agathangelus did not tell Sergius until several days later - but the evidence is ambiguous. If Sergius already knew of Agathangelus’ assumption of the rights of locum tenens, then his keeping quiet about this very important fact in his letter to Metropolitan Peter was dishonest and misleading. For he must have realized that Metropolitan Agathangelus, having returned from exile (he arrived in his see of Yaroslavl on April 27), had every right to assume power as the eldest hierarch and the only patriarchal locum tenens named by Patriarch Tikhon who was in freedom at that time. In fact, with the appearance of Metropolitan Agathangelus the claims of both the Gregorians and Sergius to first-hierarchical power in the Church collapsed. But Sergius, having tasted of power, was not about to relinquish it so quickly. And just as Metropolitan Agathangelus’ rights as locum tenens were swept aside by the renovationists in 1922, so now the same hierarch was swept aside again by the former renovationist Sergius.

     The chronology of events reveals how the leadership of the Russian Church was usurped for the second time. On April 30, Sergius wrote to Agathangelus rejecting his claim to the rights of the patriarchal locum tenens on the grounds that Peter had not resigned his post. In this letter Sergius claims that he and Peter had exchanged opinions on Agathangelus’ letter in Moscow on April 22 - but neither Sergius nor Peter mention Agathangelus in the letters they exchanged on that day and which are published by Gobunin. Therefore it seems probable that Peter's decision not to resign his post was based on ignorance of Agathangelus’ appearance on the scene.

     On May 13, Agathangelus met Sergius in Moscow (Nizhni-Novgorod, according to another source), where, according to Sergius, they agreed that if Peter's trial [for unlawfully handing over his authority to the Gregorians] ended in his condemnation, Sergius would hand over his authority to Agathangelus. However, Sergius was simply playing for time, in order to win as many bishops as possible to his side. And on May 16, he again wrote to Agathangelus, in effect reneging on his agreement of three days before: "If the affair ends with Metropolitan Peter being acquitted or freed, I will hand over to him my authority, while your eminence will then have to conduct discussions with Metropolitan Peter himself. But if the affair ends with his condemnation, you will be given the opportunity to take upon yourself the initiative of raising the question of bringing Metropolitan Peter to a church trial. When Metropolitan Peter will be given over to a trial, you can present your rights, as the eldest [hierarch] to the post of Deputy of Metropolitan Peter, and when the court will declare the latter deprived of his post, you will be the second candidate to the locum tenancy of the patriarchal throne after Metropolitan Cyril." In other words, Sergius in a cunning and complicated way rejected Agathangelus’ claim to be the lawful head of the Russian Church, although this claim was now stronger than Metropolitan Peter's (because he was in prison and unable to rule the Church) and much stronger than Sergius'.

     On May 20, Agathangelus sent a telegram to Sergius: "You promised to send a project to the Bishops concerning the transfer to me of the authorizations of ecclesiastical power. Be so kind as to hurry up." On the same day Sergius replied: "Having checked your information, I am convinced that you have no rights; [I will send you] the details by letter. I ardently beseech you: do not take the decisive step." On May 21, Agathangelus sent another telegram threatening to publish the agreement he had made with Sergius and which he, Sergius, had broken. On May 22, Sergius wrote to Peter warning him not to recognize Agathangelus’ claims (the letter, according to Hieromonk Damascene, was delivered personally by Tuchkov). However, Peter ignored Sergius' warning and wrote to Agathangelus, congratulating him on his assumption of the rights of patriarchal locum tenens and assuring him of his loyalty. At this point Sergius' last real canonical grounds for holding on to power - the support of Metropolitan Peter - collapsed. But Agathangelus only received this letter on May 31. The (OGPU-engineered?) delay proved to be decisive. For on May 24, after Sergius had again written rejecting Agathangelus’ claims, the latter, according to Regelson, wrote: "Continue to rule the Church. For the sake of the peace of the Church I propose to resign the office of locum tenens."

     On the same day Sergius, savagely pressing home his advantage, wrote to the administration of the Moscow diocese concerning the handing over of Agathangelus to a trial by the hierarchs then resident in Moscow. On June 9 Metropolitan Peter wrote to Metropolitan Agathangelus that if Agathangelus refused to take up the position, or was unable to do so, the rights and duties of the locum tenancy would revert to him, Metropolitan Peter, and the deputyship to Sergius. However, on June 12 Metropolitan Agathangelus wrote to Peter renouncing the post of locum tenens. The way was now open for Sergius to resume power.

     In June, 1926 Metropolitan Peter was transferred from Moscow to a solitary cell in the political isolator in the Spaso-Yefimiev monastery in Suzdal. Then, in November, he was transferred from Suzdal to the inner prison of the OGPU in the Lubyanka. On November 5 he was convicted by the OGPU of “being an assistant and concealer of a blackhundredist church organization that has set as its aim the use of the Church for consolidating the reactionary element and conducting anti-Soviet agitation…” The indictment read: “A blackhundredist church grouping was created in Moscow which strove to ignite and support a constant state of tension between the Church and Soviet power, in the hope of obtaining foreign support in defence of the former or for an intervention.” This grouping was called “The Sergievo Samarin Grouping” after the surname of the former over-procurator, A.D. Samarin, who supposedly headed it, including the so-called “former people” – the inhabitants of the town of Sergiev Posad, P.B. Mansurov, P.B. Istomin and others. Samarin and another former over-procurator, Vladimir Sabler, were supposed to have control over the bishops, influencing them to make “counter-revolutionary decisions”, such as the one to leave Metropolitan Anthony (Khrapovitsky) in his see in Kiev. Metropolitan Peter was condemned for the supposed fact that, “having submitted to the leadership of the monarchists, he conducted his activity in administering the Church in accordance with their orders and decrees, striving to move the Church into the position of an illegal anti-soviet organization”. On November 5, in accordance with article 68, Metropolitan Peter was sentenced to three years’ exile in Abalak in the Urals. This was “The Case of Metropolitan Peter (Polyansky) and others, Moscow, 1926”.

     In December Tuchkov proposed that that he renounce his locum tenancy. Peter refused, and then sent a message to everyone through a fellow prisoner that he would "never under any circumstances leave his post and would remain faithful to the Orthodox Church to death itself". Then he was transferred from Moscow via Vyatka, Perm and Sverdlovsk to the closed monastery of Abalak in Tobolsk province, arriving in February, 1927. On January 1, while in prison in Perm, he confirmed Sergius as his deputy. Apparently he was unaware of the recent changes in the leadership of the Church. In any case, he was to have no further direct effect on the administration of the Church, being subjected, in the words of Fr. Vladimir Rusak, to "12 years of unbelievable torments, imprisonment, tortures and exile beyond the Arctic Circle."

     Fr. Vladimir tells the following story about Metropolitan Peter when he was on his way to exile in Siberia. One dark night "he was thrown out of the railway carriage while it was still moving (apparently more than one bishop perished in this way). It was winter, and the metropolitan fell into a snow-drift as if into a feather-bed, so that he did not hurt himself. With difficulty he got out of it and looked round. There was a wood, and snow, and no signs of life. For a long time he walked over the virgin snow, and at length, exhausted, he sat down on a stump. Through his torn rasson the frost chilled him to the bone. Sensing that he was beginning to freeze to death, the metropolitan started to read the prayers for the dying.

     "Suddenly he saw a huge bear approaching him.

     "The thought flashed through his mind: 'He'll tear me to pieces'. But he did not have the strength to run away. And where could he run?

     "But the bear came up to him, sniffed him and peacefully lay down at his feet. Warmth wafted out of his huge bear's hide. Then he turned over with his belly towards the metropolitan, stretched out his whole length and began to snore sweetly. Vladyka wavered for a long time as he looked at the sleeping bear, then he could stand the cold no longer and lay down next to him, pressing himself to his warm belly. He lay down and turned first one and then the other side towards the beast in order to get warm. Meanwhile the bear breathed deeply in his sleep, enveloping him in his warm breath.

     "When the dawn began to break, the metropolitan heard the distant crowing of cocks: a dwelling-place. He got to his feet, taking care not to wake up the bear. But the bear also got up, and after shaking himself down plodded off towards the wood.

     "Rested now, Vladyka went towards the sound of the cocks and soon reached a small village. After knocking at the end house, he explained who he was and asked for shelter, promising that his sister would pay the owners for all trouble and expenses entailed. They let Vladyka in and for half a year he lived in this village. He wrote to his sister, and she arrived. But soon after her other 'people' in uniform also came..."

     In March, 1927, Metropolitan Sergius was released from prison. He immediately formed a "Synod" of twelve of the most disreputable bishops in Russia. And then, in July, he issued his famous declaration in which he placed the Church in more or less complete submission to the atheists.

     From February to April, 1927, Metropolitan Peter was in exile in the closed Abalak monastery. He cooked his own food, put wood in the stove and cleaned his clothes. While he was in Abalak, his cell-attendant came to him, and Metropolitan Peter asked him whether he had come with the knowledge of the authorities. On receiving a negative reply, he told him to go and inform the authorities of his arrival. For this, both Metropolitan Peter and his cell-attendant were arrested and thrown into prison in Tobolsk.

     While there, he heard that they wanted to issue a decree stopping the commemoration of his name in the churches. "It is not wounded self-love," he said, "nor resentment which forces me to be anxious about this, but I fear that if my name ceases to be commemorated it will be difficult to distinguish between the Tikhonite and renovationist churches." He added that the investigator Tuchkov was in charge of church affairs, which was impermissible, and that he would remain alone like St. Athanasius.

     On July (August) 9, Metropolitan Peter was exiled along the river Ob to the Arctic settlement of Khe, which was in the tundra two hundred versts from Obdorsk. There, seriously ill and deprived of the possibility of communicating with the world, he was doomed to a slow death. His only communications were with three renovationist priests, who persecuted him. On September 11, he suffered his first attack of angina and from that time never left his bed. He was taken to Obdorsk, where he was advised to petition for a transfer to another place with a better climate. But his petition was refused, and he remained in Khe for the time being. Then he was transferred to Tobolsk prison, where Tuchkov offered him his freedom if he would renounce his locum tenancy. Metropolitan Peter refused and on May 11, 1928 he was returned to Khe, with the period of his exile extended by two years.

     According to the Sergianist Metropolitan Manuel (Lemeshevsky), during his exile Metropolitan Peter composed a moleben for the suffering world and a short blessing of the water with a special prayer.

     On January 22, 1928 Metropolitan Peter expressed his opinion on Metropolitan Sergius’ notorious declaration of July, 1927 in a letter to a certain N.: “For a first-hierarch such an appeal [as Sergius’ declaration] is inadmissible. Moreover, I don’t understand why a Synod was formed from (as I can see from the signatures under the appeal) unreliable people. Thus, for example, Bishop Philip is a heretic… In this appeal a shadow is cast upon me and the patriarch, as if we had political relations with abroad, whereas the only relations were ecclesiastical. I do not belong to the irreconcilables, I allowed everything that could be allowed, and it was suggested to me in a more polite manner that I sign the appeal. I refused, for which I was exiled. I trusted Metropolitan Sergius, and I see that I was mistaken.”

     There is evidence the Bolsheviks arranged a secret meeting between Metropolitan Peter and Metropolitan Sergius, during which the latter tried to persuade him to accept his Church “platform”. But Metropolitan Peter refused. Then Metropolitan Sergius shouted at him:

     “Well, then, you will rot in exile!”

     To which the holy confessor replied:

     “I will rot, but with Christ, and not with you, you Judas-traitor!”

      According to Protopresbyter Michael Polsky, Metropolitan Peter wrote to Sergius, saying that if he did not have the strength to defend the Church he should hand over his duties to someone stronger. Similar information was provided by the Priests Elijah Pirozhenko and Peter Novosiltsev after they had visited Metropolitan Peter. In May, 1929, Bishop Damascene of Glukhov sent a messenger to Metropolitan Peter, and from his reply was able to write: "Granddad (i.e. Metropolitan Peter) spoke about the situation and the further consequences to be deduced from it almost in my own words".

     On September 17, 1929, Protopriest Gregory Seletsky wrote to Metropolitan Joseph of Petrograd on behalf of Archbishop Demetrius (Lyubimov): "I am fulfilling the request of his Eminence Archbishop Demetrius and set out before you in written form that information which the exiled Bishop Damascene has communicated to me. He succeeded in making contact with Metropolitan Peter, and in sending him, via a trusted person, full information about everything that has been taking place in the Russian Church. Through this emissary Metropolitan Peter orally conveyed the following:

     "'1. You Bishops must yourselves remove Metropolitan Sergius.

     "'2. I do not bless you to commemorate Metropolitan Sergius during Divine services.

     "'3. The Kievan act of the so-called "small council of Ukrainian bishops" concerning the retirement of 16 bishops from the sees they occupy is to be considered invalid.

     "'4. The letter of Bishop Basil (the vicar of the Ryazan diocese) gives false information. [This refers to a forgery concocted by the sergianists which purported to show that Metropolitan Peter recognized Metropolitan Sergius.] 

    "'5. I will reply to questions in writing.'"

     In December, 1929 Metropolitan Peter wrote to Sergius: “Your Eminence, forgive me magnanimously if by the present letter I disturb the peace of your Eminence’s soul. People inform me about the difficult circumstances that have formed for the Church in connection with your exceeding the limits of the ecclesiastical authority entrusted to you. I am very sorry that you have not taken the trouble to initiate me into your plans for the administration of the Church. You know that I have not renounced the locum tenancy, and consequently, I have retained for myself the Higher Church Administration and the general leadership of Church life. At the same time I make bold to declare that your remit as deputy was only for the management of everyday affairs; you are only to preserve the status quo. I am profoundly convinced that without prior contact with me you will not make any responsible decision. I have not accorded you any constituent right as long as I retain the locum tenancy and as long as Metropolitan Cyril is alive and as long as Metropolitan Agathangelus was alive. Therefore I did not consider it necessary in my decree concerning the appointment of candidates for the deputyship to mention the limitation of their duties; I had no doubt that the deputy would not alter the established rights, but would only deputize, or represent, so to speak, the central organ through which the locum tenens could communicate with his flock. But the system of administration you have introduced not only excludes this: it also excludes the very need for the existence of the locum tenens. Such major steps cannot, of course, be approved by the consciousness of the Church. I did not admit any qualifications limiting the duties of the deputy, both from a feeling of deep reverence and trust for the appointed candidates, and first of all for you, having in mind at this point your wisdom. It is burdensome for me to number all the details of negative evaluations of your administration: the resounding protests and cries from believers, from hierarchs and laypeople. The picture of ecclesiastical division that has been painted is shocking. My duty and conscience do not allow me to remain indifferent to such a sorrowful phenomenon; they urge me to address your Eminence with a most insistent demand that you correct the mistake you have made, which has placed the Church in a humiliating position, and which has caused quarrels and divisions in her and a blackening of the reputation of her leaders. In the same way I ask you to suspend the other measures which have increased your prerogatives. Such a decision of yours will, I hope, create a good atmosphere in the Church and will calm the troubled souls of her children, while with regard to you it will preserve that disposition towards you which you deservedly enjoyed both as a Church figure and as a man. Place all your hope on the Lord, and His help will always be with you. On my part, I as the first-hierarch of the Church, call on all clergy and church activists to display, in everything that touches on the civil legislation and administration, complete loyalty. They are obliged to submit unfailingly to the governmental decrees as long as they do not violate the holy faith and in general are not contrary to Christian conscience; and they must not engage in any anti-governmental activity, and they are allowed to express neither approval nor disapproval of their actions in the churches or in private conversations, and in general they must not interfere in matters having nothing to do with the Church...”

     On February 26, 1930, after receiving news from a certain Deacon K. about the true state of affairs in the Church, Metropolitan Peter wrote to Metropolitan Sergius, saying: "Of all the distressing news I have had to receive, the most distressing was the news that many believers remain outside the walls of the churches in which your name is commemorated. I am filled with spiritual pain both about the disputes that have arisen with regard to your administration and about other sad phenomena. Perhaps this information is biassed, perhaps I am not sufficiently acquainted with the character and aims of the people writing to me. But the news of disturbances in the Church come to me from various quarters and mainly from clerics and laymen who have made a great impression on me. In my opinion, in view of the exceptional circumstances of Church life, when normal rules of administration have been subject to all kinds of distortion, it is necessary to put Church life on that path on which it stood during your first period as deputy. So be so good as to return to that course of action which was respected by everybody. I repeat that I am very sad that you have not written to me and have confided your plans to me. Since letters come from other people, yours would undoubtedly have reached me..."

     After this letter was published, the authorities again tried to force Peter to renounce the locum tenancy and become an agent of the OGPU. But he refused.

     On August 17, 1930, he was arrested in Khe and cast into solitary in Tobolsk prison. In November he was moved to prison in Yekaterinburg in solitary confinement with no right to receive parcels or visitors. In the same month a new case was started against him. He was accused that, while in exile, he conducted “defeatist agitation among the surrounding population, talking about an imminent war and the fall of Soviet power and the necessity of struggle with the latter, and also tried to use the Church to conduct a struggle with Soviet power”. Vladyka Peter completely rejected these accusations, and continued his martyric path. In prison the crowns of his teeth broke, but the authorities paid no attention to his request for a dentist. As a result, all eating became for him a real torment. His health, which had once been strong, was undermined. He lay down to sleep at night wondering whether he would wake up the next day. He would have fainting spells and lie for a long time on the prison floor.

     On March 11, 1931, after describing the sufferings of his life in Khe (which included the enmity of three renovationist priests), he posed the following question in a letter to “comrade J.B. Polyansky”, who had suggested that he renounce the locum tenancy: "Will not a change in locum tenens bring with it a change also in his deputy? Of course, it is possible that my successor, if he were to find himself incapable of carrying out his responsibilities directly, would leave the same person as his deputy - that is his right. But it is certain, in my opinion, that the carrying out of his duties by this deputy would have to come to an end at the same time as the departure of the person for whom he is deputizing, just as, according to the declaration of Metropolitan Sergius, with his departure the synod created by him would cease to exist. All this and other questions require thorough and authoritative discussion and canonical underpinning... Be so kind as to bow to Metropolitan Sergius on my behalf, since I am unable to do this myself, and send him my fervent plea that he, together with Metropolitan Seraphim and Archbishop Philip, to whom I also bow, work together for my liberation. I beseech them to defend an old man who can hardly walk. I was always filled with a feeling of deep veneration and gratitude to Metropolitan Sergius, and the thought of some kind of worsening of our relations would give me indescribable sorrow."

     This letter suggests a softening of Metropolitan Peter’s attitude to Sergius and his synod. However, this is not necessarily the case. Knowing that there was no way that he could remove Metropolitan Sergius from his post while he, Metropolitan Peter, was still in prison, he may have been appealing to their humanity in order to get him released first. Then, having arrived in Moscow, he could have taken the reins of the administration of the Church into his own hands again. However, it seems that the Bolsheviks saw through his ruse, because they (and Metropolitan Sergius) continued to show him no mercy, did not allow him to return to Moscow and continued to insist on his renouncing the locum tenancy.

     On March 27, 1931 Metropolitan Peter wrote to B.P. Menzhinsky: "I was given a five-year exile which I served in the far north in the midst of the cruellest frosts, constant storms, extreme poverty and destitution in everything. (I was constantly on the edge of the grave.) But years passed, and there remained four months to the end of my exile when the same thing began all over again - I was again arrested and imprisoned by the Urals OGPU. After some time I was visited by comrade J.V. Polyansky, who suggested that I renounce the locum tenancy. But I could not accept such a suggestion for the following reasons which have a decisive significance for me. First of all I would be transgressing the established order according to which the locum tenens must remain at his post until the convening of a council. A council convened without the sanction of the locum tenens would be considered uncanonical and its decisions invalid. But in the case of my death the prerogatives of the locum tenens will pass to another person who will complete that which was not done by his predecessor. Moreover, my removal would bring in its wake the departure also of my deputy, Metropolitan Sergius, just as, according to his declaration, with his departure from the position of deputy the Synod created by him would cease to exist. I cannot be indifferent to such a circumstance. Our simultaneous departure does not guarantee church life from various possible frictions, and, of course, the guilt would be mine. Therefore in the given case it is necessary that we discuss this matter together, just as we discussed together the questions relating to my letter to Metropolitan Sergius dated December, 1929. Finally, my decree, coming from prison, would undoubtedly be interpreted as made under pressure, with various undesirable consequences."

     Of course, Metropolitan Peter was right, from a strictly canonical point of view, that with his departure or death, Metropolitan Sergius’ rights would disappear. But he also knew – as did, of course, the Bolsheviks – that de facto his position would become much stronger, in fact unassailable. That is why he did not want to resign, but wanted rather to return to Moscow to reassume the reins of power. And that is why the Bolsheviks were determined not to let him return. For they knew, from his letter of December, 1929, that he was still an anti-sergianist. So the stalemate continued, with Peter refusing to resign and the Bolsheviks refusing to let him return to Moscow…

     In the spring of 1931 Tuchkov suggested to Metropolitan Peter that he work as an informer for the GPU, threatening to give him another term in prison if he refused. On May 25, Metropolitan Peter wrote to Menzhinsky that "such an occupation is incompatible with my calling and is, besides, unsuited to my nature." And again he wrote to Menzhinsky: "In our weakness we fall more or less short of that ideal, that truth, which is enjoined upon Christians. But it is important not to be burdened only by earthly matters and therefore to refrain from violently murdering the truth and departing from its path. Otherwise it would be better to renounce God altogether... In this matter one would come up against two completely contradictory principles: Christian and revolutionary. The basis of the former principle is love for one's neighbour, forgiveness of all, brotherhood, humility; while the basis of the latter principle is: the end justifies the means, class warfare, pillage, etc. If you look at things from the point of view of this second principle, you enter upon the revolutionary path and hurl yourself into warfare, and thereby you renounce not only the true symbol of the Christian Faith and annihilate its foundations - the idea of love and the rest, but also the principles of the confession of the faith. There is no need to say how this dilemma - between love for one's neighbour and class warfare - is to be resolved by a seriously believing person who is, moreover, not a hireling, but a real pastor of the Church. He would hardly know any peace for the rest of his life if he subjected himself to temptation from the direction of the above-mentioned contradictions."

     Metropolitan Peter's sufferings after the visits of Tuchkov were so acute that for some days his right arm and leg were paralyzed. And Tuchkov fulfilled his threat: on July 23, 1931, the OGPU condemned Metropolitan Peter to five years in a concentration camp "for stubborn struggle against Soviet power and persistent counter-revolutionary activity". Immediately after this sentence had been passed, OGPU agents Agranov and Tuchkov sent the administration of the Yekaterinburg prison a note recommending that Metropolitan Peter be kept under guard in the inner isolation-cell. Later, they moved the metropolitan to an isolation cell in a prison of special assignment in Verkhneuralsk.

     In the summer of 1933 they increased the pressure on the metropolitan still more: they substituted his walks in the common courtyard with walks in a tiny, separate courtyard which was like a damp cellar whose floor was constantly covered with pools of rain-water and whose air was filled with smells from a latrine just next to the courtyard. When Vladyka saw this place he had an asthma attack and barely made it to his room. Soon the prison administration told him that the money which had been given for him had been spent and that they would no longer be providing him with additional food from the refectory. Vladyka was strictly isolated. The doctor's assistant who was in the room next to him was strictly forbidden to enter into any kind of relations with him, and his request to meet the local bishop was refused.

     In August, 1933, Vladyka wrote to the authorities: "In essence, the locum tenancy is of no interest to me personally. On the contrary, it constantly keeps me in the fetters of persecution. But I am bound to reckon with the fact that the solution of the given question does not depend on my initiative and cannot be an act of my will alone. By my calling I am inextricably bound to the spiritual interests and will of the whole Local Church. So the question of the disposal of the locum tenancy, not being a personal question, cannot be left to my discretion, otherwise I would turn out to be a traitor of the Holy Church. By the way, in the act [of my entry into the duties of locum tenens] there is a remark to the effect that I am bound not to decline from fulfilling the will of Patriarch Tikhon, and consequently the will of the hierarchs who signed the act..., as well as the will of the clergy and believers who have been in communion of prayer with me these last nine years."

     Metropolitan Peter’s heroic refusal to renounce his post as locum tenens, or sign a pact with the authorities on the lines of Metropolitan Sergius’ declaration, meant that the official Russian church did not lost its last links with the true apostolic succession until his death in 1937 – or Metropolitan Sergius’ illegal assumption of the locum tenancy and the see of Kolomna in 1936.

     Protopresbyter Michael Polsky cites the words of one witness that Metropolitan Peter had secret links with Metropolitan Joseph, who was in exile in Chimkent. Polsky also writes that Peter was freed for a short time in 1935. This fact was confirmed by the Paris newspaper Vozrozhdenie, which said that Peter refused to make concessions in exchange for the patriarchal throne and was again exiled. Another Paris newspaper, Russkaya Mysl' wrote that Peter demanded that Sergius hand over the locum tenancy to him, but Sergius refused.

     More light on this crucial meeting has been cast by Protopriest Lev Lebedev, who writes: “In 1935 there came to an end the term of exile of the lawful locum tenens of the Patriarchal Throne, Metropolitan Peter, to whom Sergius was obliged to hand over the administration of the Church… All now depended on how and what Sergius would choose. Sergius chose. He wrote a letter to the NKVD (its text was published on television not so long ago), in which he said that if the administration were transferred into the hands of Metropolitan Peter ‘the building (of cooperation of the Church with Soviet power), which had been constructed with such labour (!), would collapse’. The suggestion was understood and accepted. After a few days Metropolitan Peter was arrested and sent to a new place of imprisonment in Magnitogorsk… There are some basic data to the effect that Vladyka Peter even returned from exile, lived in Kolomna and came to Sergius in Moscow, so as to take over the administration. But Sergius did not hand over the administration, and wrote this same letter to the NKVD.”

     Vladyka was again transferred to the special purpose Verkhne-Uralsk prison, put in an isolated cell and given the number 114 instead of being given a name, so that no one should know about the fate of the locum tenens.

     On the evening of August 2, 1936, Metropolitan Peter asked to have a talk with the head of the prison Artemyev. On the next day, Artemyev made a report in which his deputy Yakovlev called for Metropolitan Peter to be brought to trial on the grounds that he "made an attempt to establish links with the outside world". Then Artemyev and Yakovlev declared that Metropolitan Peter was an "irreconcilable enemy of Soviet power and slanders the existing state structure..., accusing it of 'persecuting the Church' and 'her workers'. He slanderously accuses the NKVD organs of acting with prejudice in relation to him... He tried to make contact with the outside world from prison, using for this person the medical personnel of the prison, as a result of which he received a prosphora as a sign of greeting from the clergy of Verkhne-Uralsk."

     On August 25 (July 9), 1936 he was given another three-year term. From this time the conditions of his imprisonment became still stricter, he hardly saw anyone except the head of the prison and his deputy.

     On September 11, 1936 an official announcement falsely declared the death of Metropolitan Peter. On December 27 Metropolitan Sergius assumed the title of locum tenens of the patriarchal throne and Metropolitan of Krutitsa - although, as he himself had admitted, the rights of the deputy of the locum tenens ceased immediately after the death of the locum tenens himself, and as Metropolitan Peter had written in 1931, “my removal would bring in its wake the departure also of my deputy, Metropolitan Sergius.”

     But Metropolitan Peter was not dead. His execution came later: "On October 2, 1937, the troika of the UNKVD for Chelyabinsk region decreed the execution by shooting of Peter Fyodorovich (Polyansky), metropolitan of Krutitsa. The sentence was carried out on October 10, 1937 at 16.00 hours. Head of the UGB of the UNKVD, security forces Lieutenant Podobedov." He was buried in Magnitogorsk.

* * *

(Sources: M.E. Gubonin, Akty Svyateishego Patriarkha Tikhona, St. Tikhon's Theological Institute, 1994, pp. 681-682, 879-86; S. Belavenets, "Obdorsky Izgnannik", Moskovskij Tserkovnij Vestnik, N 13 (31), June, 1990; V. Rusak, Svidetel'stvo Obvineniya, Jordanville: Holy Trinity Monastery, 1986; Luch Svyeta, Jordanville: Holy Trinity Monastery, 1970, pp. 61-62; Protopresbyter George Grabbe, The legal and canonical situation of the Moscow Patriarchate, Jerusalem, 1974; Lev Regelson, Tragediya Russkoj Tserkvi, 1917-1945, Paris: YMCA Press, 1977; M. Spinka, The Church and the Russian Revolution, New York: Macmillan, 1927; Protopresbyter Mikhail Polsky, Noviye Mucheniki Rossii, Jordanville: Holy Trinity Monastery, 1949-56; Polozheniye Tserkvi v Sovyetskoj Rossii, note 8 in the 2004 “Paraklit” edition; I.M. Andreyev, Russia's Catacomb Saints, Platina: St. Herman of Alaska Press, 1982; "Vladyka Lazar otvechayet na voprosy redaktsii", Pravoslavnaya Rus', no. 22, 15/28 November, 1991, p. 5; S. Savelyev, "Bog i komissary", in Bessmertny, A.R. and Filatov, S.B. Religiya i demokratiya, Moscow: Progress, 1993; Alexander Nezhny, "Tretye Imya", Ogonek, no. 4 (3366), January 25 - February 1, 1992; Hieromonk Damaskin, "Zhizneopisaniye patriarshego myestoblyustitelya mitropolita Pyotra Krutitskago (Polyanskogo)", Vestnik Russkogo Khristianskogo Dvizheniya, no. 166, III-1992, pp. 213-242; "Novomuchenik Mitropolit Pyotr Krutitsky", Pravoslavnaya Rus', no. 17 (1518), September 1/14, 1994; V.V. Antonov, "Lozh' i Pravda", Russkij Pastyr', II, 1994, pp. 79-80; M.B. Danilushkin (ed.), Istoria Russkoj Pravoslavnoj Tserkvi, 1917-1970, St. Petersburg: Voskreseniye, 1997, pp. 206-209; Za Khrista Postradavshiye, Moscow, 1997, vol. 1, pp. 295, 650; http://www.pstbi.ru/bin/code.exe/frames/m/ind_oem.html?/ans; Archpriest Lev Lebedev, Velikorossia,
St. Petersburg, 1999, pp. 586-587;
http://www.omolenko.com/texts/katakomb.htm; http://www.histor-ipt-kt.org/KNIGA/moskva.html

United Kingdom

 * * *

                                                        ГОРОД НА УРАЛЕ

                                                                                         Брат Даниил Митинский

                                                                                Город на Урале Екатерины святой,

                                                                                Город на Урале, черный крест над тобой.

                                                                                Здесь был убит Царь мученик,

                                                                                Милостивый и простой.

                                                                                Пал он за честь и веру с Семьею своей святой.

                                                                                И растерзали звери державный наш покой!

                                                                                        Но с покаянной молитвой к вам склонилась Москва,

                                                                                        Мученики державные, творящие чудеса.

                                                                                        Россию царя Николая Русские ждут сердца.

                                                                                        Вернись же, моя Россия, в объятия отца,

                                                                                        Покайся, моя Отчизна, в преддверии конца.


* * *


Димитрий Барма,

Большевицкий тоталитаризм, слегка прикрывающий ныне свою звериную суть так называемой Путинско-Медведевской ''имитационной демократией'', недавно был оценен американскими аналитиками как ''самый продвинутый авторитарный режим современности''. Слова ''тоталитарный'', четко определяющего суть происходящего на исконно русской территории, запад избегает, поскольку вынужден сотрудничать с постсоциалистической Совдепией, но и не назвать режим режимом просто не позволяют факты. Мы же со своей стороны видим то, что режим как был, так и остается большевицким по своей сути и продолжает, в несколько видоизмененном виде, по прежнему антирусскую и антиправославную внутреннюю и внешнюю политику.

Как справедливо писал И.А.Ильин, ''русский человек оказался слабым в добре и подчинился нерусским людям, составляющим в стране ничтожное меньшинство (около 50 000 большевиков), но зато оказавшимся сильным во зле, сильным бессовестностью и волею к власти, сильными прямым и свирепым убийством. И вот, в истории осуществилось невиданное и неслыханное; злое меньшинство, захватив власть, поставило на колени добродушное большинство народа, с тем, чтобы переделать его, сломать ему его моральный хребет, окончательно перемешать ему и его детям в душе понятия добра и зла, чести и бесчестия, права и бесправия - и приучить его голодом и страхом к безусловной покорности''. ''Под давлением этого всеохватывающего страха им внушается полная покорность, материалистическое мироощущение, систематическое доносительство, готовность к любой лжи и безнравственности готовность жить впроголодь и впроголодь при надрывном труде. И сверх того, им внушается ''пафос коммунистической революции'' и нелепое чувство собственного превосходства над всеми другими народами; иными словами: гордыня собственного безумия и иллюзия собственного преуспеяния''.

В том, что начало большевицкого режима было положено горсткой нерусских и неправославных людей и кроется причина как ставшего государственной политикой манипулирования русским национализмом, так и до сих пор длящейся попытки приспособить русское православие к нуждам антирусского режима (утопичной уже потому, что в итоге-то получается вовсе не русская православная церковь, а позорный спектакль и злая пародия на русское православие). Потому-то русский народ злонамеренно уничтожался и уродовался морально как в первые послереволюционные годы, так и теперь.

Внутренне глубоко безбожная власть не просто сносила голову русского народа. Все гораздо глубже - она селектировала население пусть и способное как-то мыслить в разрешенных ею пределах, но при этом не желающее, не умеющее и не смеющее ни самоорганизовываться, ни действовать для защиты своих же кровных интересов. Покушение на наши православные святыни нужно было победителям именно потому, что целью этой селекции было выпестывание утрачивающего человеческий облик получеловека-полуживотного, кое не способно уберечь свои святыни и стоять за свой народ и свою веру, но вполне пригодно не только для рабского и унизительного труда на благо победителя, но и для впитывания навязанных им ущербных и чуждых «ценностей» и даже защиты своего же поработителя. Антирусская власть выпестывала идеального раба.

Именно поэтому в ходе ''воспитательно''-селективного процесса особенно много сил и средств прикладывалось к тому чтобы лишить русский народ его православной веры, его исторической памяти, его верного знания других народов и от природы присущего ему чувства собственного достоинства и чести. Не менее важным для поработителя было противодействие тому, что могло и может еще способствовать возрождению России. Противодействовать белому движению и подавить, как наиболее неприспособленные к насаждаемому рабству, русские военные сословия.

Из опробованных Лубянкой тактик наиболее эффективной оказалась инфильтрация чекистов в русские офицерские организации, что впоследствии дошло даже и до основания мнимых, заведомо пассивных и подконтрольных организаций (операция «Трест» и т.д.). Ныне, после ловко организованных ''примиряющих'' возвратов и перезахоронений, передач архивов и разграбления теперь уже зарубежных православных святынь, мы не можем не замечать  действенности данной чекистской методы.

Учитывая то, что постсоветская клика большевистских последышей не только не удовольствовалась всем тем что награбила на руинах Императорской России, но протянула свои жадные руки к святыням Зарубежной Руси, не удовольствовалась обезбоживанием подъяремного русского населения на ''своей'' территории, но перешла к совращению и соблазнению той части русского народа, что смогла сохранить самую веру и русский дух в изгнании, мы не можем и не имеем права быть теплохладными. Мы должны суметь противостоять этой наглой и бессовестной агрессии.

Если последыши большевиков начали экспортировать свои мерзости Зарубежной Руси (в обмен на ее православные святыни), то и нам надо суметь экспортировать истину в пределы самой Совдепии. Большевизм хоть и смог изуродовать сознание людей, но он непрерывно отторгается ими. Да и русский народ не иссяк окончательно и, не смотря на все усилия поработителей, в состоянии возродиться. Но для этого нам надо приложить свой терпеливый труд. Важно донести до народа и в народ именно то что из него выбивалось голодом, холодом, ложью и террором. Донести самим и направить на эту деятельность силы тех наших единомышленников, что находятся сейчас на территории Эрэфии.

Лучший способ противостояния угашению русского духа - это его пробуждение. Пробудить русский дух - это значит суметь вернуть русскому народу его веру, его историческую память, присущее ему когда-то верное знание других народов, и, что  более всего претит поработившему Русь хищнику, старательно выбивавшееся им из русских людей чувство собственного достоинства и чести. Сделать это - значит вернуть нашему народу Царя в голове. Вот что нужно всерьез, вот на что не стоит жалеть сил, средств и времени, стараясь не допустить ни одного проведенного впустую дня.

Достичь этого можно только одним путем: распространяя по исконно русской территории повсеместно нашу прессу, знакомя с ней все новых и новых людей (не только в самой Совдепии). Кто-то сможет напрямую раздать номера газеты Наша Страна населению, а кто-то  порекомендует ее людям в интернете. Кто-то ''случайно'' оставит хоть пару-тройку копий газеты русским людям в беженских общежитиях, а кому-то может удастся напрямую познакомить с ней русское население в вышедших из под Кремлевского гнета республиках. Возможностей для полезного действия много и желающий всегда найдет возможность сделать пусть даже малое, но полезное действие.

И все-таки одним из самых дорогих подарков для всех тех, кто борясь с проклятым игом изнутри, из самой России, ежедневно видит как московская псевдопатриархия все глубже увязает во лжи и мерзости (попусту, ради мирского, растрачивая русское православие), лучшим подарком будет соединение сохранивших русский православный дух осколков РПЦЗ воедино, всеобщее отторжение предателей и неизбежное возрождение нашего Китежа - Зарубежной Руси.


* * *

Песня исполнена автором Виктором Ермолиным ( 45 лет) на радио «Маяк» 28, 29, 30 октября 2009 года. Песня от радиослушателей получила самый высокий рейтинг - 82 %. После этого срочно была снята с эфира и удалена со всех сайтов Радиостанции «Маяк».

                                                                    Р  У  С  Ь

                                                                                                        В. Ермолин

                                                                Служить бы Родине я рад, готов  побиться об заклад

                                                                Нет лучше Родины моей, да Родину украли

                                                                Пришла пора, пора воздать, тем, кто украли благодать

                                                                На души наши, чтоб не посягали.

                                                                            За клевету на наш народ, пришла пора закрыть им рот

                                                                            И пусть запомнят люди русского потомка.

                                                                            И станет дружно Русь моя, мы все единая семья

                                                                            За землю нашу мы пролили крови столько!

                                                                И сколько можно нам терпеть? Пора уж русским помудреть

                                                                Все беды наши из-за нашего разлада.

                                                                Сколь можно копии ломать, пора уж чёрта наказать

                                                                Нам для того объединиться надо.

                                                                            Чтобы избегнуть Божьих кар, щеку подставьте под удар

                                                                            Предатели отцовской веры Вам вещают

                                                                            Я, говорю Вам, на удар ответь и десять раз ударь

                                                                            Здесь русская земля и пусть не забывают.

                                                                Я прямо говорю врагам, вы зря пожаловали к нам

                                                                Ваш мирный вид меня не вводит в заблужденье.

                                                                Как зайцы будете бежать и как осенний лист дрожать

                                                                Лишь стоит нам разбить оковы неведенья.

                                                                        Пусть станет Русь плечом к плечу так хочет Бог и я хочу,

                                                                        Ведь русские давно уж ждут сигнала,

                                                                        Пришёл к Вам тот, кто даст приказ, чтоб Бога выполнить наказ

                                                                        Свеча, гореть не может в полнакала.

                                                                Пришёл к Вам тот, кто даст приказ, чтоб Бога выполнить наказ,

                                                                Чтоб наша Русь счастливой, вольной стала.


* * *


Рассказы Штабс-капитана Бабкина

    Очень интересовался капитан Анастасиади большевицкой агитацией. В какое село или городок ни войдем, он сразу по разбитым красным или махновским штабным избам: ну-ка, ну-ка, что ж они про нас примерно пишут? Наберет листовок махновских да газет советских, уйдет в закут, там при cвете коптилки или керосинки читает от начала до конца, даже выписки делает.

    Наши офицеры, из тех, что в батальоне с 1918 года, стали проявлять признаки беспокойства.

    - Иван Аристархович, собирает наш Язон разную вредность... - темнел лицом штабс-капитан Лунин.

    - Я поговорю с Анастасиади.

    - Не было бы худа! Опять ж Лепехин у него повсеместно рядом. Да и молодые в рот смотрят...

    Огромный Лепехин и впрямь от капитана Анастасиади ни на шаг. Тот на позицию, Лепехин на позицию, тот в разведку, Лепехин - в разведку, тот пьесу ставить, ни больше, ни меньше, а «Бориса Годунова», Лепехин: «Я народом буду!». Только что на кушетке рядом с Машенькой, любимой женой нашего Язона, не пристраивается. Зато кто ее на высоком шарабане с лаковым кузовом возит? Конечно, унтер Лепехин.

    Попал Иван Лепехин к нам из мобилизованных красноармейцев, а до войны и всего этого безобразия 17-го года помогал отцу. У отца его была своя колясочная мастерская. Там Лепехин-младший и подвизался, особенно по кузовному делу. В Большую войну оказался в железнодорожном ремонтном батальоне. Всю войну, почитай, как он делился позже, рельсы-шпалы таскал, лопатой махал, гайки крутил да кашу с мясом лопал.

    Надо сказать, что помимо всего унтер-офицер Лепехин силы был неимоверной. Небось, повстречайся с самим Поддубным, и того бы повалил.

    Про дубок, вырванный с корнем из земли, я уже где-то рассказывал. Как перепил Лепехин лучших выпивох «государя всея Украины» - тоже. А пушку трехдюймовую одной рукой за станину и развернуть - когда это едва четыре человека могут сделать? А подкову рвать на части? А медные пятаки ломать в пальцах? А на закорках нести раненого поручика Заболоцкого чуть не восемь верст, и все бодрым походным шагом? С двумя винтовками, своей и поручика. Ни на миг не присел, дух на марше переводил. Я же сам потом, по рапорту капитана Анастасиади, писал о представлении Лепехина к награде.


    ...В июне месяце выдвинулись мы под Александровск, что на Днепре. Метался там красный корпус Жлобы, что та мышь в трубе. Наше командование нами заперло ее, пока силы стягивало. Схлестнулись мы со жлобинскими конниками. Разгромили три красных эскадрона. И отряд интернационалистов с балтийскими моряками впридачу.

    Не забуду нашего полковника Волховского. Бог войны во всей красе! Козырек по самые глаза. Всегда так носил фуражку. Из-под козырька в трубу смотрит, усы топорщатся. Глаз от трубы отнимет, взглянет на нас - сталь! Воля победителя! Мы в струнку, готовы любой приказ исполнить.

    - Иван Аристархович, два пулемета переместил на левый фланг?

    - Сейчас будет сделано, господин полковник.

    По моему мнению, пулеметы бы в центре оставить, да сюда же два наших орудия подтянуть. Но не перечу и не спрашиваю, почему да для чего. Значит, видит он бой так. Посылаю ординарца с приказом. Сам к Василию Сергеевичу: не будет ли других распоряжений?

    Он из-под козырька наблюдает за противником. Ни намека, скажем,  на сомнение или, допустим, какую-то неуверенность. Каждый новый приказ ломает врагу планы, лишает инициативы.

    -  Сообщи Крестовскому, чтобы увел сотню в обход деревни. Надо отрезать пехоту от их обозов.

    -  Слушаюсь.

    Тут только начинаю догадываться о замысле нашего командира. Экой хитрой, как сказал бы Тихон, мой дядька воспитательный и сердечный друг моего отца. Военное чутье у полковника Волховского - куда там Наполеону или скажем, Фридриху Великому! Поди, сам Александр Васильевич, князь Суворов, граф Рымникский, его в компанию взял бы. И не пожалел бы!

    Неуловимо маневрировал Василий Сергеевич батареями и пулеметными командами. Офицерские роты и башибузуки Крестовского постоянно либо на марше, либо в наступлении. Как ударят, так пух и перья от красных летят. С таким командиром нам все ни по чем, подавай нам дивизию, подавай две - разнесем по щепкам.

    Обоз за нами собачьим хвостом: туда-сюда, там уж полковник Саввич управлялся, вовремя и кашеварку подгонит, вовремя и патронные двуколки прискачут, и раненых как раз в тыл отправит, тяжелых - в санитарный поезд пристроит.

    Конечно, не сам батальон надавил красных клопов полные жмени. Конница генерала Барбовича тоже помогала. Сами измученные, на измученных же конях, но неожиданно выскочат, внесут сумятицу у красных, нам все легче.

    Ко всему, наши бронепоезда в самые решающие моменты выползали, своими жерлами как начнут ахать по интернационалу, по всем этим латышам, китайцам да эстонцам с татарами, так и разбегается интернационал, кто куда.

    Но последнее и самое наиважнейшее слово все равно говорили офицерские цепи. Поднимемся и упорным шагом в атаку. Выбиваем противника с позиций. В контр-атаки бросаемся. Берем в клещи полковые штабы, артбатареи. Лавой налетят красные - разбивается лава об офицерские ряды.

    Да вот незадача, в последней схватке под хутором Дольным вышли из строя оба телефона. К тому же телефонные провода оказались непригодными. Красных мы там набили страсть сколько. Одних коней потом ловили два дня. Этих двести с лишком лошадей потом меняли с кавалеристами генерала Барбовича. По обоюдному согласию и ко всеобщему удовлетворению. Они нам - подводы с трехдюймовыми снарядами, мы им - замечательных ахалтекинцев да орловских рысаков, да голштинцев, да черниговских битюгов.

    Все это, как говорится, присказка. Для описания, в каких обстоятельствах произошли последующие события.


    Потому как без телефонов мы остались что те слепцы со Псалтырью: книга есть, а не почитаешь. Пальцами води не води, ничего не складывается. Тогда на кой ляд нам книга сама? Всенепременнейше нужны нам телефоны. До Александровска шестьдесят верст, здорово мы погнали красноперых. До ближайшей станции - всего тридцать.

    Полковник Волховской вызывает:

    - Пошли, Иван Аристархович, кого-нибудь на станцию. Обещали туда подвезти на дрезине или проходящим эшелоном пять-десять катушек да три новых телефона.

    - Слушаюсь, Василий Сергеевич.

    Унтер-офицер Лепехин, на его беду, как раз мимо в шарабане пылил.  Том самом, на котором он же Машеньку Константинос привозил-отвозил. Шарабан хорош, рессоры мягкие, дверцы с ручками никелированными, кожаный верх у шарабана гармошкой открывается и закрывается. Вместе с ним капитан Анастасиади, прикатил на доклад никак.

    - Леонид, - обратился я. - Возьмите с собой стрелка, отправляйтесь на станцию. Там получите телефонные катушки и три телефона. Если прихватите еще что-нибудь, все в дело пойдет. Глицерин для орудий нужен, ручные бомбы и запалы не помешают. Одним словом, действуйте по условиям.

    Открыл было рот капитан Анастасиади, что, мол, бой-то выигран, и надо бы ему к Машеньке своей незабвенной, поди, места себе не находит, трепещет за милого, как он, что он, не ранен ли... Вместо того - приказ. За треклятыми телефонами...

    С другой стороны, мало ли что удастся прихватить на станции. Там, бывает, красные столько добра грабленного побросают, диву даешься: и куда им все это? Захватили однажды мы с бою тыловой эшелон красного полка, а в эшелоне два вагона полные бальных платьев да маскерадных принадлежностей, да мебели красного и сандалового дерева. Уж кого попотрошили гады большевицкие, ума не приложу. И того меньше - к чему им эти платья были?

    Одним словом, не иначе, как воспоминание о бальных платьях заставило капитана поддернуть ладонь к виску:

- Слушаюсь, господин капитан! Позвольте только после командировки сразу в тыл наш убыть.

- Привезешь телефоны - и убывай, Леонид.


    Казалось бы, недалека дорога в тридцать верст. Однако это если знаешь, куда ехать и когда сворачивать. Унтер-офицер Лепехин и капитан Анастасиади взяли было с собой местного провожатого, хуторского. Только при первой возможности тот сбежал. Верст через двенадцать пробурчал, что ему по нужде приспичило, сполз с козел, зашел за кусты, спустился в лощинку, только его и видели.

    Ждали-ждали капитан с унтером мужичка - нет его. Сами пошли глянуть, чего это он притих. Тогда и обнаружили, что лощинка тянется изгибом между косогорами, а потом заросшим оврагом в речку убегает. Видать, по весне талыми водами подмывается овраг. Вдоль речки камыши в два человеческих роста. В них конному укрыться - и с аэроплана не увидишь.

    - Экий паразит! - ругнулся Лепехин. - Похоже, за красных он, может, даже тайный лазутчик был.

    -Полпути позади, Иван, - ответил Анастасиади .- Осталось всего столько же.

    Поозирались, пооглядывались, решили, что быть по сему. Как-нибудь доберутся до станции. В конце концов, не в чащобе же брошены. Да и приметный ориентир - хутор Дольный ровно на полпути у них должен объявиться.

    Еще раз всмотрелись в степь. Направо плоский косогор с седыми ковылями, ветер запах чабреца несет, налево такой же косогор да кусты вдоль дороги. Вдалеке поля с колосящейся пшеницей. Дальше не то лесок, не то рощица. На пять-семь верст вокруг все видно, как тут потеряться?

    Только двинулись дальше - остановка. Дорога двоится. Направо тянется по ковылям да полынным плешинам, налево - вроде бы к жилью ближе. Язон Колхидский командует: бери влево. Поехали влево. Солнышко вправо переместилось. Облачка на бирюзовом небушке - девичьими сновидениями. Капитан Анастасиади мелодийку из оперетки насвистывает, никак о Машеньке своей замечтался. Через полчаса увидели, что шлях из двухколейного становится тропой и описывает эта тропа широкую петлю. К лугам идет она, вдоль той же извилистой речки.

    - На покосы едем, господин капитан, - заметил Лепехин.

    - А косы-то забыли, - в тон ему хмыкнул Анастасиади. - Да и вопросы возникают, Иван: умеешь ли ты, кузовных дел мастер, например, управляться с литовкой. Это раз! Послали ли нас за сеном, али за чем другим? Это два! Наконец, как нам, двум болванам, отсюда выбраться? Это три и самое главное...

    Развернули шарабан, покатили назад. Коренник тянет, как то и должно, а пристяжная над ними пофыркивает, ишь, недотепы! Ей-то что, ей только ноги переставлять. Трюх да трюх, что вперед, что назад. Хвостом помахивай да вожжей прислушивайся. Неожиданно сбоку: Бум! Бум! Бум! Артиллерийская канонада. Сотрясание воздусей, однако.

    - Сдается мне, Иван, что имеем мы в наличии бой, - сказал Анастасиади. - Если учесть, что батальон наш примерно в той стороне - он ткнул рукой на восток, - то либо это красные бьют неведомых нам махновцев, либо наши, но неизвестно, какой дивизии или полка, бьют красных.

    Летом 1920 года как-то вышло, что мы замирились с махновцами. Точнее, дала Москва своим советским войскам и карателям приказ извести повстанцев. Заодно пожечь хутора и каленым железом повырезать села, которые неугомонного батьку поддерживали. В таком положении «вильным козаченькам» ничего не оставалось, как искать нашего расположения, про разбой свой позабыть.

    - Что думаешь, Лепехин, не со станции ли данная катавасия?

    - Может, и от станции, - ответил тот.

    - М-да-с, сгинуть нам надо отсюда, - подумав, сказал Анастасиади. - Черт с ними, с катушками и телефонами. Мотай назад, в батальон...

    Стали заворачивать лошадок. Пришлось и вовсе с дороги сойти, потому как начала она опять загибаться туда, где удары взрывов и даже отдельные пулеметные трели раздавались. Какое-то время ползли бездорожьем, между курганов и бескрайних полей. Кое-где виднелись сторожки, видать для пригляду. Однако ни в одной не было ни души. Ни спросить, ни попрощаться.

    Через часа полтора выехали на хутор. Хутор жалкий, пяток мазанок, скотный двор пустой, две козы на привязи мотаются. Треснутая колода перед ними, в колоде воды немного, да головастики трепыхаются. Еще тощий петух роется в куче навоза. Ветром дверь щербатую мотает, а населения поначалу не нашли. Только оглядевшись-присмотревшись, вдруг обнаружили бабку. Ей сто лет в Николин день, в Купальну ночь. Сидит возле мазанки, на ногах овечьи катанки, веревочкой подвязаны, на тщедушных плечиках овечья же свитка, седые космочки из-под истлевшего платка-угольника топорщатся.

    - Старая, как на хутор Дольный проехать? - спросил Лепехин.

    - Ась? Шо ты шукаешь, солдатик? - прошепелявила, выставляя единственный желтый зуб.

    - На Дольный как нам проехать?

    - В Раздольну?

    - На Дольный, чертова карга.

    - Ихайте прямо... - прошамкала старуха. - Прямо ихайте!

    И весь разговор.

    Тронулись дальше. А дорога через версты полторы опять раздвоилась. Правда, канонада стихла, что привело капитана Анастасиади в отрадное расположение духа. Однако тут солнышко начало западать. Оно, конечно, денечки в летнее время долгонькие, но и ночи не белые, не то что в стольном граде Санкт-Петербурге. Настелется черным покровом, особенно коли без месяца, своих сапог не углядишь.

    Скоро завиднелось впереди - нет, не хутор - небольшое сельцо. Поля, поля, огороды и бакчи. В купах вишенников хаты. Колоколенка впереди, в гаснущем небе темнеет шпилочкой.

    - А ну как бандиты там? Или, не дай Бог, красные? - встревожился Лепехин.

    - Сами за красных сойдем, - сказал Анастасиади уверенно.

    И то верно. Наши разведчики, что охотники Крестовского, что ползуны-пехота, погон не носили. Строевые роты это одно. В них стрелкам полагается быть по всей форме и определению. Чтобы погоны со звездочками, чтобы ремни, патронные сумки, фуражки с кокардами. Разведка же себя должна была беречь - не до парадов.

    Да и был у капитана Анастасиади уже опыт - о его путешествии по красному тылу я уже рассказывал. Это, я вам скажу, не за руном в Колхиду шлепать.

    Удивила их обоих тишина на селе. Подъехали сторожко, вглядываясь до боли в глазах. Молчание, что в скиту гробовом. И огоньков в окошках не видать, хотя сумерки уже густели. Даже собаки не брехали. Что за чудеса?

    Когда же вкатили на главную улицу, лошадки вдруг сами встали: прямо перед ними колодец с журавлем, на журавле повешенный висит.

    - Свят наш Бог! - перекрестился Лепехин.

    Капитан сошел с шарабана. Приблизился к повешенному. Это был мужчина лет сорока, в длинных козацких усах, с русым чубом. Голые ступни книзу вытянуты. Будто все пытался до земли достать и смертную муку избежать. Штанины вокруг колен под ветром болтаются.

    Что-то толкнуло - посмотрел капитан дальше по улице. На воротах женщина висит. Юбки от ветерка колышутся. Рядом дохлая корова, живот раздут. А еще дальше сразу двое прямо в придорожной пыли. Мужчины. Белые рубахи рассечены и кровью измазаны. Неподалку собака валяется.

    Вернулся Анастасиади к шарабану.

    - Так что, Иван, в село это мы въезжать не станем. Давай-ка околицей, да побыстрей отсюда.

    Лепехину дважды повторять не надо. Хлестнул коренника да пристяжную, да еще, да опять пристяжную по крупу. Побежали они дробко да испуганно. Вроде бы сами все поняли.

    Ночевали в чистом поле. Лошадок распрягли, ноги им спутали, пустили попастись, сами в шарабан по очередочке.

    - Такое дело, Иван, - распорядился Язон наш Колхидский. - Подустал я, так ты посиди, смотри - не спи, не то краснюки нас возьмут. Я подремлю, потом тебя сменю...

    Два часа унтер ночь слушает, рукой винтовку ласкает. Вдалеке лягушки трели закатывают, никак брачный сезон у них, а над ухом - комары танго пляшут. Усни-ка тут. Да еще предупреждение капитана - что делают красные с захваченными в плен, мы не рассказываем друг другу, но знаем на всю жизнь.

    Два следующих часа капитан бодрствует, все честь по чести.

    Потом опять Лепехин. Позевывая, начинает жестянку ножом резать, мясо тем же ножом подцепляет, потом чавкает, да так смачно, что чавканье его в ушах у капитана стоит. Ворочается Анастасиади с бока на бок, шарабан покряхтывает от его ворочания, а сна нет как нет. Комары вроде поутихли, на небе звезды высыпали, яркие, чистые, приветливые новороссийские звезды. Лишь смачное чавканье унтера всю природу портит.

    Не успел дремотой охватиться, как Лепехин окликает.

    - Что, ваше благородие? Айда-ко, пора двигать дальше.


    Едва рассвело, оба уже трясутся в шарабане. Удивительно, и дорога сразу нашлась, и вроде как правильно поехали. О виденном в сельце не очень рассуждали. Жутко было. Хотя сразу порешили, что наши так не могли.

    - Какие-нибудь чекисты-особисты, - только и сказал Лепехин.

    Напрасно он, однако, произнес это слово. Есть такие слова, их вслух говорить нельзя, так учил меня Тихон. Промолви имя лешего в лесу, тут он и выпрыгнул позади тебя. Держись теперь!

    Едва упомянул унтер эту нечисть, как выехали они к... станции. К той самой, куда направлялись. Только никакой дрезины там, и никакого эшелона. Зато увидели нескольких обывателей. Дюжину подвод. При них... красные армейцы, ездовые да конюха. Да два кавалериста у постройки, сидят, что-то из котелка по очередочке попивают. Их кони рядом, карабины у седел.

    Один заметил наших путешественников, поднялся, закричал:

    - Кто такие?

    - А вы кто? - зычно ему в ответ Анастасиади.

    Хотя что тут запрашивать? На фурагах у кавалеристов красные звезды. Непонятно, что ль? Ясно, что никаких белых на станции нет.

    Тут же ознакомились с обстановкой: в станционной пристройке размещен красный лечпункт. События стали принимать прямо-таки гоголевские очертания. Потому что лечпункт этот оказался принадлежавшим особому карательному отряду имени тов. Сунь-Те. Сам отряд выжег и разорил все в округе и ушел дальше.

    Однако в расположение лечпункта, по какой-то причине, вернулся командир карателей. Это был рыжий небритый детина в кожаном жакете, в кожаных штанах, с красным опухшим носом кокаиниста. Вышел он на крылечко, ладонь к глазам приложил. Что-то в его накокаиненных мозгах просвербило. Опять же лицо у Язона нашего несколько как бы с прожидью, нос выдающийся, щетина сизая, ни дать ни взять местечковый часовщик пошел в поход за властью. Лепехин с виду, напротив, простоват, ручищи огромные, вроде как пролетарий из Сормова или Мотовилихи.

    - Вы из политотдела? - сразу запросил детина.

    Унтер покосился на подводы и солдат при них, потом на трех заседланных лошадей. Видно, краском подъехал недавно, но тоже успел и выпить, и нюхнуть. Потому что вид у него был совершенно расслабленный и небоевой.

    - Да. Мы из политотдела. Вот мой мандат, - ответил Анастасиади и начал было лезть рукой за пазуху, где у него браунинг спрятан.

- Да-да, - отмахнулся красноносый детина. - Мы вас ждали еще вчера! Добро, что вы сразу на лазарет подъехали. Сволочи эти махновцы! Вздумали стрелять по нам, особотряду товарища Сунь-Те.

- Дали им перчику?

- Сотни две ухлопали. Да пособников ихних еще... наглядно - на вешалку!

Анастасиади посмотрел на Лепехина. Унтер глаза отвел.

- Что ж, это по-пролетарски, товарищи! - сказал, как ни в чем ни бывало, наш Язон Колхидский.

    Увидев, что их командир ведет беседу со вновь прибывшими, красные армейцы разбрелись. Конюха продолжили воду тягать из колодца да лошадей поить. Санитары тоже чем-то занялись. Кавалеристы вернулись к своему котелку, хотя все ж искоса поглядывая.

    Лепехин точно прилип к облучку шарабана. Анастасиади стал быстро обдумывать, что же делать. Тут уж не до телефонов с катушками и не до с глицерина с бальными платьями.

    Но пока он обдумывал, детина-кокаинист сам предложил выход.

    - Так что указания командования по ликвидации белых и зеленых банд на данный период успешно выполнены. Однако вы, наверное, хотите побеседовать с личным составом?

    - М-м... Аккурат за этим, товарищ, мы сюда и ехали?

    - Мой основной отряд ушел за пятнадцать верст. Здесь оставлены бойцы, получившие ранения и прочие контузии. Вы можете рассказать им о положении на фронтах и в тылу, а затем...

    - Почему же нет? - ответил Анастасиади и повернулся к Лепехину: - Товарищ отделенный, твое место у брички.

        - Затем мы передохнем. И поедем к отряду, - развивал свои планы красноносый. - Что скажете?

    - Скажу, что это подходяще, - с пролетарской определенностью уверил Анастасиади.

    Вдвоем они направились к бараку. Барак был дощатый, как и все на свете бараки той поры. Возле него в самых живописных позах расположились несколько легко раненных. Две коротконогие фельдшерицы, по-утиному переваливаясь, обихаживали их. Обе носатые, обе стриженные в горшок, обе задастые, я те скажу.

    - Белые вчера со станции утекли, - делился красноносый стратегическими данными. - Хвосты мы им, конечно, понадрали. Однако два эшелона ускользнуло. Махновцы их прикрывали. Коммунистический полк имени товарища Свердлова махне черносотенной дал жару да отправился дальше. А мои живодеры опосля погуляли по хуторам.

    - Мдя-я-я, м-м-м... - неопределенно промычал Анастасиади.

    На крыльцо вышел начальник лечебного пункта. Это был интеллигентного вида человек, в пенсне, с выражением брезгливости и усталости на лице. Он сообщил краскому, что обход сделан, что он будет у себя.

    - У себя это где? - глумливо переспросил краском.

    - В выделенной мне докторской хате, - сказал начальник лечпункта.

    И ушел.

    - Нужен пока этот гад мне, - сказал краском в спину доктору. - Потому и терплю. А не то приказал бы скальпировать, как индейца. Ничего, еще потерпим. Пока давай-ка до наших товарищей...


    Раненых особистов было человек двадцать. Значит, отбивались-таки махновцы нешуточно. Выделялись среди особистов два кучерявых и крючконосых еврея да три косоглазых китайца. Китайцы лежали на собранных из досок топчанах, покрытых тряпьем, и уже наладились играть в кости. Евреи трагически хныкали, но при виде командира ужали рты в курью жопку.

    - Это кто с тобой, Зяма?

    - Это товарищ из политотдела. Начинай, комиссар!

    Леонид Анастасиади вышел в середину большой комнаты, куда их всех собрали, расставил ноги «по-комиссарски», расправил плечи, выкатил грудь бочкой и заговорил гулким голосом:

    - Товарищи! Мировые силы черной реакции спят и во снах видят, как бы им  реставрировать царский режим и подвергнуть рабочий класс и трудовое крестьянство еще большей эксплуатации. Гидра контрреволюции, поддержанная Антантой, поднимает свои неисчислимые головы...

    Он говорил не меньше получаса. Выступал со знанием дела. Ловко вворачивал чисто большевицкие словечки. Уеком да наркомпрос, политотдел да пролетарский фактор, когти империализма у собак мировой буржуазии. Нет, не зря вычитывал листовки да брошюры наш капитан, бывший столичный бон-виван и гонщик на автомобиле.

    - Эк чешет! - похваливал его какой-то особист с рукой на перевязи. - Газету читать не надо...

    Это был блестящий монолог великого артиста. Перед ним Гамлет со своими сомнениями «быть-не быть» померк бы. Леонид удачно разделался с Антантой, которая подкармливает собак мировой буржуазии. Прошелся по белым генералам, в том числе по «черному барону». Выразил уверенность в силе пролетарского фактора для победы революции. Пригрозил, что политотдел не только черносотенной гидре башки поотрывает, но и когти империализма ей спилит.

    Краском, даром что нанюханный, расчувствовался. У него даже под носом капля набрякла. Он ее втягивал, втягивал резким вдыханием, но она все тянулась и повисала. Наконец, краском резко вытер ее кожаным рукавом. Размазав, как полагается, во всю длину кожи.

    - Верно выступает товарищ! - объявил он.

    Несколько человек хлопнули в ладоши. Один постучал лубковой перевязью по столешнице. Еще какой-то раненый, голова полностью замотана бинтом, один рот щелью оставлен да полглаза выкатывается, захрипел:

    - Мы энтих сук, дармоедов, в море потопим!

    Потом последовали вопросы и ответы.

    - А вы, товарищ, из Москвы будете?

    - Третьего дня оттуда. Прислали нас на поддержку боевого духа и сознательной пролетарской дисциплины, - глазом не моргнув, отвечал капитан Анастасиади.

    - Когда мы победим?

    - Когда последний враг будет уничтожен, - строго ответил Анастасиади.

    - А скоро ли наступит мировая революция?

    - Наши вожди не покладают рук над развитием данного момента.

    - Товарищ комиссар, а правду говорят, что в Питере людоедство постигло?

    Леонид Анастасиади не ожидал такого вопроса.

    - Товарищ, - начал он издалека. - Вожди мирового пролетариата, товарищи Ленин, Троцкий, Склянский и Луначарский учат нас, что человек человеку друг, товарищ и брат, как запечатлено на пламенных знаменах Парижской Коммуны. За  подобные разговоры можно к стенке встать.

    - Нет, это я к тому, что буржуев надо голодом уморить до того, чтобы они в сам-деле жрали друг дружку...

    - Точно! Неча с ними церемониться.

    - А еще лучше можно их всех отловить да послать на рудники, - мечтательно вставил один из евреев. - Как они на каторгу заключали наших товарищей, так и мы их должны.

    - Возни с ними, - ответил мордатый особист с перебинтованной ногой. - Вешать надо. Контрик? Петлю на шею. Семья контрика? Всех в колодец. И гранату туда...

    Загомонили особисты, боевой дух возбуждая друг в друге. Даже китайцы, выблескивая узкими глазками, стали что-то лопотать...


    Полит-беседа была закончена. Анастасиади дал знак их командиру. Они оставили раненых, вышли в коридор. Коридор изгибался углом. На углу стояла большая вонючая бадья с испражнениями и нечистотами. Прошли в другое крыло барака.

    - Уважаю! - приобнимал краском капитана. - Мы - кто? Рядовые исполнители директив наших вождей. Вот я - Зяма Гиршман, сын пролетария из Одессы...

    Он толкнул дверь внутрь.

    - Здесь, мы можем отдохнуть. Потому что после революционной борьбы и боев отдых нужен завсегда...

    Это была большая замусоренная комната. Оконца в комнате были маленькие, стекла треснутые. В их мутном свете капитан Анастасиади различил щепки, клочки сена, какие-то тряпки, бутылки, соломенный тюфяк, обглоданные куриные кости повсюду. Широкий топчан посреди комнаты был застелен немытыми простынями. По углам простыней были заметны чьи-то вышитые вензеля.

    Мысль Гиршмана в это время ушла куда-то в сторону. Он покружился по комнате, натыкаясь на табурет, на чей-то брошенный сапог, на поломанную точеную этажерку, на пустые бутылки из-под пива. Так как пива больше не осталось, он решил уделить из своих запасов кокаина.

- Нюхни, комиссар, ты заслужил. Как говорится, эх, яблочко, да на тарелочке...

    Надо знать нашего Язона Колхидского. Он принять-то бело-серый порошок принял. Да только не нюхнул, а... чихнул в него. Порошок взвихрился легкой пудрой и исчез.

    Зяма озлобился.

- Что это ты, комиссар, революционное средство для счастья тратишь? Эх, неумека... Смотри, как надо!

    Несколько раз он показал за образец. Заставил все-таки нюхнуть Анастасиади. Потом нанюхавшись, вдруг совсем ослабел, уселся на топчан, хлопая красными бессмысленными глазами.

    - А еще я скажу тебе, товарищ...

    Анастасиади оглянулся и зачем-то взял пустую бутылку из-под портера, темную, толстого стекла. Бутылку он сунул в карман. Спросил:

    - Что?

    - Еще я скажу, товарищ... Что н-наши красные орлы... нет, не орлы... они... о чем бишь я хотел тебе доложить?..

    Он уже намеревался повалиться на бок, но капитан подхватил его.

    - Не спать, Гиршман.

    - Куда ты... куда... тащишь?

    В самом деле, куда? Анастасиади быстро сообразил.

    - Сейчас... сейчас, дорогой товарищ!

    С этими словами он вытащил ничего не понимающего Зяму Гиршмана в коридор. Здесь была полутьма. На том конце барака светилось небольшое окошко. Но оно выходило на север, и теперь тихо угасало. Капитан протащил краскома вперед. Тот стал упираться, что-то бормотать. Тогда Анастасиади изо всех сил ударил бутылкой его по голове. Бутылка разлетелась на мелкие кусочки, Гиршман закатил глаза и стал царапаться. Анастасиади тут же окунул его в бадью с испражнениями.

    Зяма Гиршман забился. Капитан навалился всем телом, но Зяма Гиршман, видать, догадался, что с ним произойдет после этого. Он стал подниматься. И неизвестно, чем бы все закончилось, однако вдруг почувствовал капитан Анастасиади, что тяжести у него прибавилось. Да еще как! Почитай, вшестеро увеличился вес. Поглядел - а это Лепехин, в нарушение его командирского распоряжения, оставил бричку и оказался рядом, в коридоре.

    - Не пужайтесь, ваш-благородие! Мы эту собаку докончим. Глотай, гад, ноздрями!

      Они подождали, пока особист обмякнет. Наконец, краском затих, пустив последний пузырь через вонючую массу.

    Только теперь действие кокаина превозмогло, и Анастасиади засмеялся.

    - А приказ тебе, Иван, был какой? С брички не сходить. Давай назад, жди меня.

    Так, смеясь, он снял с пояса Зямы ручную бомбу. Посмотрел на бомбу, взвесив ее в ладони да прошел по коридору к раненым карателям.

    Они, по-видимому, обсуждали его выступление. Никак произвело на них оно неизгладимое впечатление. Скучились возле двух лежачих. Удивленно повернули головы, когда капитан толкнул дверь.

    - А, това...

    - Что, красные палачи? Отдыхаете? - смеясь, обратился к ним Анастасиади. - Сообщаю, что ваш командир утонул в дерьме. Это - вам от него подарок...

    Ручная бомба рванула особенно жестоко. Так что весь барак словно бы встал на дыбы. Капитан уже бежал к выходу, на ходу паля из браунинга по красным армейцам да пиная под толстый зад одну из фельдшериц:

    - Пшла!

    Унтер Лепехин в это время оказался возле двух пьяных кавалеристов. Не мешкая, он взял их за шкирки и так сдвинул лбами, что череп одного раскололся пасхальным яичушком. Другой откинулся и засучил ногами.

    - Сюда, сюда, господин капитан! - закричал Лепехин, подхватывая вожжи.

    Капитан буквально влетел в бричку.

    - Гони, Иван! Гони, к лешему!..


    Под вечер, когда кони совсем запалились, они снова услышали пушечную канонаду. Линия фронта была, возможно, в верстах десяти-двенадцати. Все чаще здесь попадались трупы лошадей и свеженасыпанные холмики. Кто был под этой сухой серой землей, не представлялось возможным определить.

    Еще на Большой войне обязательно ставили кресты над православным воинством. Еще в Кубанском походе старались делать то же. Но летом 20-го года уходили, откатывались, а то и просто драпали - и забывали о последнем долге перед павшими. Впрочем, может, это были могилы красных. Им комиссары отменили кресты. Как отменили и Бога, и даже человеческое подобие.

    Быстро стемнело. Вдали показалось пятно не то рощицы, не то сада.

    - Двигай, Иван, туда, - сказал Анастасиади. - Что-то после всех этих передряг меня знобит.

    Он в самом деле чувствовал себя неважно. Напрасно, конечно, втянул он порошок в себя. Гадость войдет, гадостью осядет. Теперь его мутило и передергивало. В голове бренчали бубенчики, язык поленом сухим во рту ворочался, очертания холмов переливались причудливыми фигурами, все тело ослабело.

    - Эк вас разобрало, господин капитан, - участливо сказал Лепехин.

    - Оставь, Лепехин, блоха тебя забодай! И без тебя тошно...

    - Дак я что, ваще благородие. Я это к тому, что жалость одна на вас смотреть.

    - Не смотри!

    Неожиданно из кустов выскочило несколько вооруженных. Одни подхватили лошадку под уздцы. Другие запрыгнули на бричку, упирая пистолеты и карабины в широкую грудь унтеру. Все происходило, как в кошмарном сне.

    Ничего не понимая, Анастасиади закричал:

    - Я - член уекома!

    Вооруженные осклабились:

    - Ага, красный упырь! Вот тебя-то нам и надо!

    Происходящее стало доходить до Анастасиади. Значит, это свои. Лепехин раздвигает плечо, рвет веревки. Но вооруженных много, они виснут на нем, револьвер ко лбу приставляют. Самому Анастасиади поддают под дых. Ствол под ребрами тверд. Ах, проклятый кокаин! Отчего-то Леонид закричал совсем не то, что хотел:

    - Я князь Колхидский... Отпусти!

    - А не принц Ольденбургский? - резко ответил какой-то молодой голос.

    - На сук его, князя и члена уекома!

    Нападающие накинули веревки на шею, стали стягивать петлю. Как ему, так и задыхающемуся Ивану Лепехину.

    Дело принимало очень неприятный оборот.

    - Черт вас подери, господа офицеры. Я - капитан Офицерского батальона Леонид Анастасиади. Запросите по телефону полковника Волховского...

    - А почему не Кутепова? Или не самого Врангеля?

    - Я везу важнейшее сообщение!

    На миг приостановились.

    -Где оно? - спросил тот же молодой резкий голос.

    - Развяжите руки.

    Развязали. Направили лучик фонаря в лицо. Капитан постучал себя пальцем по лбу:

    - Здесь!

    - Ого, член уекома шутить изволит? Ребята, не мешкай! Сейчас посмотрим, как он своими большевицкими ножками задергает.

    И тогда, собравшись с последним силами, рявкнул Леоинд Анастасиади своим прекрасным театральным голосом:

    - Скажи, как твое имя, офицер! Чтобы все знали, кто казнил капитана Русской армии Леонида Анастасиади!

    И тогда кто-то прерывающимся, но более серьезным голосом сказал:

    - Стойте, господа! Что-то тут не то. Повесить мы его всегда успеем, а нет - так пулю в башку, и вся недолга... Но вдруг он и впрямь наш, из штаба...

    - Слава Богу, хоть один головой стал думать. Везите меня в наш Офицерский батальон, мы под Александровском стоим...

    Потерянным голосом Лепехин подхватил:

    - А меня-то? Меня?

    - Везите нас обоих!.. - потребовал уже торжествующе Язон.


    Это была отбившаяся от своего батальона группа «самурцев». Четырнадцать человек. Три офицера, остальные нижние чины.

    Выбирались все вместе. Поначалу держали плененных со связанными руками. После первой стычки с красными, - откуда-то вылетел небольшой красный разъезд уже в предрассветной мгле, но был отогнан несколькими выстрелами, - развязали.

    Дальше двинулись быстрее. Хорошо, что шарабан был легкий. Да по пути реквизировали колымагу у встречного хохла-селянина. Хохол шваркнул своим соломенным брылем в пыль, сел при дороге и заплакал.

    - Не плачь, брат. Иди в Александровск, - сказал ему Лепехин. - Там заберешь свою повозку. А за беспокойство попрошу у начальства вторую лошадь тебе впридачу. С приварком останешься...

    Потом наткнулись на красную засаду. Как не заметили этих бандитов, сами не поняли. Только грянули выстрелы. Пуля, она не только дура, она еще и сволочь бывает. Один офицер и один стрелок были убиты. Два солдата были ранены. Самурцы ответили огнем. Лепехин подхватил карабин стрелка и включился в бой. В его ручищах карабин был как игрушечный. Дрались отчаянно. Красные, потеряв тоже двоих, вспрыгнули на коней и унеслись. После этой стычки карабин у Лепехина больше не отнимали. Напротив, вернули браунинг и капитану. Двух раненых положили на колымагу.

    - Значит, вы в самом деле наш? - спрашивал высокий тонкий поручик. Это он все грозился посмотреть, как «член уекома» будет дергать ножками.

    - Вам рассказать, поручик, про дело под Знаменкой? Как ваш батальон задал драпака, оставив нашу гаубичную батарею без прикрытия...

    Поручик смутился.

    - Нам дали приказ...

    - Да чего уж, поручик. Видели мы ваш драп в приказном порядке. А ребята нашего Офицерского батальона потом три часа дрались. До штыкового боя дошло. Если б не казаки... Эх, да что теперь вспоминать...

    Солнце садилось. Оно было большое, красное, плавящееся своим жаром. Два хутора и брошеный зимовник пришлось объезжать криволукой-стороной. Один из раненых впал в полузабытье. Пуля попала ему в живот.

    - Горит, Ваня, горит внутрях, мочи нет... - приходил он в себя.

    Другой давал ему смоченную водой тряпку и приговаривал:

    - Ты жуй, голубчик, жуй тряпицу-то. Она мокрая!

    Стрелки помоложе шли обок дороги, держась за шарабан для облегчения.

    Капитан Анастасиади снова стал вспоминать свою Машеньку. От этих воспоминаний дрожь унималась, язык увлажнялся и не тер шершавой замшей по нёбу и деснам. На лице его проступала блаженная улыбка.

    - А ты молодцом, Иван, - сказал он Лепехину. - Без тебя не справиться мне было бы с тем гадом!

    - Дай Бог, не последнего утопили в его же дерьме, - рассудительно ответил унтер. - Я, господин капитан, ваш митинг с-под окна слушал. Ловко вы их обмусолили. Я бы так не смог...

    - Ничего, Лепехин. Выйдет и из тебя актер. Подучишься, дикцию и голос поставят тебе профессора. А наружность у тебя - вполне.

    Крупный кавалерийский разъезд вырвался на них из-за косогора. Сначала выхватили и наставили карабины и винтовки: что ж так долго, а мы ждали, ждали... Потом облегченно вздохнули. Наши!..

                        Берлин 1930, Нью-Йорк 1964

* * *



С.С. Аникин

( Продолжение см. № 129, 130, 132 ,133, 134)



Исследователь вопроса трезвости в отечественной истории, непременно придет к выводу, что трезвенное воспитание в народной педагогике имеет многовековые корни. И в этом его непременно поддержит как добросовестный ученый, так и патриотически-настроенный обыватель. Невозможно, например, себе представить, что многоголосые, яркокрасочные славянские хороводы, которые кое-где еще сохранились в первозданной чистоте, – это плод пьяных вакханалий, а улыбающиеся девушки и юноши с лицами ангелов, ведущие хоровод это результат пьяных зачатий. Трудно себе вообразить, что ласково звучащие имена, обозначающие любовь, радость, торжество мироустройства, могли вырываться из уст родителей пьяниц, а язык1, проматерь современного русского языка, на котором говорили и пели свои песни славяне это результат косноязычных2 междометий.

Есть в российской истории пьяные закорючки. Ярким примером этому может служить князь Владимир-креститель Руси. Предполагается, что до крещения он был любитель увеселений и пьяного кутежа, но, став христианином, князь начинает «бодрствовать и трезвиться3», вести благопристойный образ жизни. На протяжении всего последующего исторического периода вплоть до времен царствования Ивана Грозного, когда было окончательно создано Русское государство, чьи устои базировались на православных догматах, правители Московской Руси, в отличие от Руси Литовской и Киевской, трезвость высоко почитали и охраняли как особую ценность, корни которой питали высоконравственные народные идеалы.

Любопытно проследить этапы спаивание и борьбы за трезвость русского народа по запискам иностранцев, побывавшим в России в XV-XVII веках. Так, венецианский купец и дипломат Иосафат Барбаро, живший в Москве в 1436-52 годах пишет: «Там нет винограда, но одни изготовляют вино из меда, другие варят брагу из проса. И в то и в другое кладут цветы хмеля, которые создают брожение; получается напиток, одуряющий и опьяняющий, как вино.

Нельзя обойти молчанием одного предусмотрительного действия упомянутого великого князя: видя, что люди там из-за пьянства бросают работу и многое другое, что было бы им самим полезно, он издал запрещение изготовлять брагу и мед и употреблять цветы хмеля в чем бы то ни было. Таким образом, он обратил их к хорошей жизни». Уже через 25 лет венецианский посол Амброджо Контарини пишет, что «вина в этих местах не делают». Польский епископ Матфей Меховский подтверждает это словами: «У них нет вина... Во избежание пьянства государь запрещает под страхом лишения жизни держать в домах мед или другие опьяняющие напитки». Об этом же пишет Алберт Кампенезе в письме к папе Клименту VII Впрочем, оба автора никогда в России не были.

Результаты выбора русскими людьми трезвого образа жизни не заставили себя долго ждать и уже в 1480 году Русь Московская получила полную независимость и вышла с победой из под монголо-татарского ига, противопоставив трезвости татарской трезвость русскую. Так, урок с Пьяной4 рекой не прошел даром.

Василий III в честь победы трезвой Руси над пьянствующей Литвой в июле 1514г., увеличил Москву, построив руками вчерашнего неприятеля Немецкую5 слободу – местечко для прокаженных. Итальянский инженер Александр Гваньини уточняет, что эта слобода была построена для «иноземных солдат поляков, немцев, литовцев», «которые по природе любят пьянствовать». Так как оттуда с утра до поздней ночи неслись возгласы: «Налей-ка! Налей-ка!» пишет посол литовский Михалон Литвин, то «в укор племени, склонному к пьянству» это местечко получило название Наливки (от слова «налей»). «День (для них) начинается с питья огненной воды. «Вина, вина!» кричат они еще в постели. Пьется потом вся эта отрава мужчинами, женщинами, юношами на улицах, площадях, по дорогам, а, отравившись, они ничего после не могут делать, кроме как спать», сокрушается он, описывая своих соплеменников. Записки Джиовани Тедальди подтверждают то, что в Наливках «жили католики».

Далее М.Литвин сообщает: «...обратив свой народ к трезвости и запретив везде шинки», царь освободился от татарского ига, расширил границы своих владений, его города «изобилуют прилежными в разных местах мастерами». А так как своих людей он «держит в трезвости», то «свободу защищает он не сукном мягким, не золотом блестящим, а железом, народ у него всегда при оружии, крепости снабжены постоянными гарнизонами, мира он не вымаливает, силу отражает силой, воздержанию татар противопоставляет воздержание своего народа, трезвости трезвость, искусству искусство».

Как сообщает англичанин Климент Ада, посетивший Россию в 1553-54 годах: «Питье употребляют слабое и нехмельное», а его товарищ Ричард Ченслер поясняет: «Их напиток похож на наш пенсовый эль и называется квас». Венецианский посол Марко Фоскарино посетил Москву в 1557 году и обратил внимание на то, что русские «употребляют сок вишни, малины и черешни; он прозрачный, красного цвета и превосходный на вкус; они заботливо сохраняют лед и во время жары обыкновенно кладут его в этот напиток». Впрочем, во многих записках иностранцев присутствует сарказм по отношению к трезвой жизни россиян и часто ими выдвигается предположение о чрезмерном пьянстве народа. Также ими подвергается сомнению и осмеянию уклад жизни православного священства, что может быть отчасти объяснено тем, что все авторы были не только иностранцы, но и иноверцы.

Спаивание6 русского народа начинается сразу же после смерти Ивана IV, когда царский престол стали окружать выходцы из европейских государств «иноземцы», «иноверцы», а позднее их число пополнили «нововерцы7». Итальянец Исаак Масса, будучи голландским купцом и торговым резидентом в Москве, проживающий в России в 1601-09 и 1612-34 годах, знаток закулисных интриг, живописно описывает не только смерть Ивана Грозного8, но и венчание на царство Бориса, где были поставлены для народа «большие чаны с пивом и сладким медом». В своих записках он подробно рассказывает, как Годунов плетет интриги, заигрывает с поляками и другими иностранцами, наделяет их правами гражданства и дает полную свободу «лифляндским купцам9», все более окружая себя иноверцами. Об этом же повествует и Конрад Буссов, написавший «Хронику событий 1584-1613 годов», в которой расписывает, как наемные иностранные солдаты  бесчинствовали в Москве, ругались над святынями10, жгли Москву11 «столицу Русии», ограбили и убили тысячи «московитов», разграбили казну12 и церкв13и, заточили в Кирилловском монастыре патриарха Гермогена. Все это происходило когда, как отмечает польский дворянин Самуил Маскевич, бывший в России в 1609-1912 годах: «Московитяне соблюдают великую трезвость, которой требуют строго и от вельмож и от народа. Пьянство запрещено; корчем и кабаков нет во всей России; негде купить ни вина, ни пива». Впрочем, очень скоро изменилось все, кроме страны и народа в нем живущего.

Последующие события показывают перемены, произошедшие не только в политической жизни страны, но и в отношении части российского населения к пьянству. Иностранцы, пользуясь своим привилегированным положением и благосклонным отношением к ним новой власти, стали повсюду торговать спиртным. Против спаивания по морально-нравственным соображениям с самого начала протестовала Церковь и народ, а вскоре, по причинам экономическим, оставшись без казны и дохода, и власть. Так голландский посол Альберт Кунратс Бурх, посетивший Москву с дипломатической миссией в 1630-31 годах, в своем донесении указывает на то, что «...царь послал во все города указ, чтобы с тех, кто (в гостиных дворах) будет держать корчмы или торговать табаком, брали большую пеню...». Однако, постепенно торговля спиртным и табаком была узаконена, но с «соблюдением техники безопасности». Как сообщает швед Ганс Мориц Айрман, который был в России в 1669 году, «...курение табаку публично запрещено под большим шртафом...». Якоб Райтенфельс, уроженец Курляндии, живший в Москве в 1670-73 годах, описывая московский рынок, упоминает торговый ряд с иностранными винами, «причем до двухсот погребов расположено в ряд под землей». Швед Иоганн Филипп Кильбургер, делая отчет о русской торговле 1674 года, поясняет, что винные погреба «частью принадлежат казне, а большей частью частным людям... Все кабаки, винные, пивные и водочные кружала в пространном русском государстве принадлежат исключительно царю, и целовальники должны отдавать отчет...». Более того, народу вменялось в обязанность пьянствовать и с каждого двора, где стоял кабак14, вне зависимости от того пьет ли кто в доме или нет, сбирался налог. Голландский путешественник Иене Иенсон Стрюйс, побывавший в России в 1675 году, замечает, что «... русский, будучи почти всегда налит по горло вином и водкою, дуреет до потери сознания». Ему вторит Адольф Лизек, секретарь австрийского посольства, проживающий в Москве в это же время: «...простой народ, подобен, как и в других странах, к порокам. Скифски жесток, в делах торговых хитер и оборотлив15, презирает все иностранное, а все свое считает превосходным; в обращении, исключая немногих, груб; к крепким напиткам так пристрастен, что пропивает обувь, одежду, верхнее и даже исподнее платье. Нам каждый день случалось видеть, как везли по три и по четыре пьяных. Не раз также мы были свидетелями, как мужья лежали пьяные без чувств, а жены садились возле них и, снимая с себя одежду за одеждой, закладывали целовальнику за вино и пировали до тех пор, пока теряли употребление рассудка и даже возможность пить, и тут же упадали на своих мужей... Если к ним пожалует гость, то ласковый прием состоит в следующем: прежде всего, поздороваются с гостем, а после женщина подносит стакан водки, гость должен выпить, поцеловаться с хозяевами, а часто и одарить их...

...От неумеренного употребления крепких напитков русские легко вдаются в ссоры, воровство, разные преступления и даже убийство...».

Оценивая мнение иностранцев о России, можно предположить, что именно иноземцы были более всего заинтересованы в спаивании русского народа16. Интерес этот был в первую очередь меркантильно-экономический.

Все последующие годы царствования династии Романовых – 300 лет – российский народ, как мог, сопротивлялся пьянству, а с момента появления водки в России (XVI в.) трезвый образ жизни становится для русских людей предметом особой значимости и объектом оценки. Повсеместное внедрение водки в российскую среду, огромный вред, наносимый ей здоровью и условиям жизни людей, вызывали как стихийное, так и организованное антиалкогольное движение народа против насильственного спаивания. Народные массы, вдохновляемые религиозными воззрениями, рассматривали трезвый образ жизни в первую очередь как морально-нравственную ценность, а за тем, как средство, с помощью которого можно уберечь потомство от пьянства, нищеты, болезни; получить семейную экономическую выгоду; улучшить состояние здоровья домочадцев и условия жизни родственников; дать образование детям, за счет этого изменив их гражданское и политическое положение в обществе. В результате многолетнего сопротивления спаиванию и общенародной борьбы за трезвый образ жизни в России вызрели условия для официального учреждения в 1854 году первого Общества трезвости. Последующие события названы историками17 «Первое трезвенническое движение», которым стало массовое выступление крестьян в 1858-59 гг. Оно было направлено против правительственных винных откупов, которые, по сути, представляли собой насильственное внедрение обязательств для каждой семьи закупать, а значит, и потреблять, водку18, что было противно не только социальным, но и нравственным убеждениям крестьян, в массе своей религиозных19 людей. Выступлением против винного откупа охватило 32 российские губернии. Участники создавали крестьянские общества трезвости, коллективно отказывались от употребления вина, громили питейные заведения. Трезвенное движение было усмирено войсками.

Несмотря на поражение, винный откуп вскоре был отменен, а выступление было поддержано молодой провинциальной российской интеллигенцией, которая, обеспокоенная распространением пьянства, стала организовывать общества трезвости по всей стране. Например, в г. Енисейске в 1864 г. такое общество было организовано молодым врачом М.Ф.Кривошапкиным и оказалось одним из первых созданных в стране. До этого в 1858 году подобные общества появились в Ковенской губернии, затем в Виленской, Гродненской и др. Русские писатели Герцен, Добролюбов, Чернышевский, поддержав крестьянский антиалкогольный бунт против винных откупов, трактовали трезвенное движение, как пример способности народа к самостоятельным и решительным действиям. Н.А.Добролюбов рассказал об опыте трезвой жизни народа в статье «Народное дело. Распространение обществ трезвости».

Особый подъем пропаганда трезвости достигает на рубеже XIX-XX веков. Активно этому способствовала деятельность «Петербургского общества трезвости» (1900). В этот период в России действовало 15 городских, около 140 церковно-приходских и 10 фабрично-заводских обществ трезвости. Общества трезвости пользовались популярностью и поддержкой народа, что выразилось в значительном росте их числа. Так, к 1912 году в стране действовало около 2000 (двух тысяч) обществ' трезвости, объединявших более полумиллиона человек.

В решении проблемы воспитания подрастающего поколения в духе трезвости принимали участие видные общественные деятели XIX века: Н.А.Добролюбов, В.Г.Белинский, Н.И.Пирогов, Н.Г.Чернышевский, И.М.Сеченов, В.М.Бехтерев и др. В рамках культурно-просветительской деятельности большое значение придавалось т.н. экспериментальным школам трезвости. Особая роль среди представителей интеллигенции принадлежит писателю Л.Н. Толстому, основателю одного из первых обществ трезвости, создателю школы, в которой была сделана попытка воспитания трезвого человека и в которой особое внимание уделялось вопросам антиалкогольного воспитания детей и подростков. Одну из первых школ трезвости организовал русский педагог, учёный Сергей Александрович Рачинский20, который рассматривал взаимосвязь школы и церкви обязательным условием в воспитании трезвого, высоконравственного человека.

В 1894 году при российском министерстве финансов были узаконены Общества трезвости. Они активно стали появляться по всей стране. Часто при обществах создавались народные дома и библиотеки, столовые и чайные, открывались в сельских местностях первые школы. В 1908 г. в Сергиеве состоялось открытие Российской школы трезвости, каждый предмет в которой включал в себя сведения о вреде алкоголя. С 1913 г. в школьных тетрадях появились промокашки с надписью: "Будущее принадлежит трезвым нациям".

Значительным событием в борьбе за трезвость был Первый Всероссизй   борьбе с пьянством (1909-10 гг.), на котором были сформулированы принципы борьбы за трезвость и где большевиками были выказаны политические притязания на общества трезвости и идею отрезвления народа.

В декабре 1913 – январе 1914 года состоялся 1-ый Всероссийский учительский съезд по вопросам народного образования, где рассматривался "алкогольный вопрос" и принята резолюция  "О культурной роли учителя в деревне", принятой на секции "Организация начальной школы", в которой говорилось: «Желательно, чтобы народные учителя принимали деятельное участие в местных просветительных обществах, а также в борьбе с алкоголизмом, для чего необходимо давать соответствующую подготовку».

На секции "Общие вопросы воспитания и обучения" была принята резолюция "О борьбе с алкоголизмом": "Признавая все растущее в России употребление спиртных напитков одним из губительных врагов народного просвещения, подрывающих духовные силы народа, уничтожающих результаты просвещения народа, Секция обращает самое глубокое внимание русского учительства на необходимость одушевленной, систематической, планомерной борьбы народного учителя и школы с народным алкоголизмом. Борьба эта может вестись школою и учителем путем общей просветительской работы, путем организации истинно-разумных и здоровых развлечений и путем специального антиалкогольного просвещения народа и его детей.

Принимая же во внимание выдающееся значение в развитии и распространении алкоголизма неведения об алкоголе, алкогольных предрассудков, питейных обычаев и самообмана в подъеме сил от алкоголя, – Секция считает необходимым, чтобы воспитанники всех учебных заведений подготавливающих к учительской деятельности, были достаточно ознакомлены с алкогольным вопросом, социально-гигиеническим и вообще противокультурным значением алкоголизма и мерами борьбы с ними. В виду неотложной потребности необходима теперь же организация особых временных курсов для подготовки учителя в этом отношении.

Во всех учебных заведениях, до народной школы включительно, необходимо противоалкогольное обучение.

Для выполнения культурной задачи борьбы с алкоголизмом, необходима дружная совместная работа школы с семьей, при содействии общественных сил и государства".

Вскоре российское Правительство выпустило для учителей рекомендации. По инициативе Министерства Народного Просвещения многие гимназии обзавелись искусственно изготовленными моделями внутренних органов человека, отравленного алкоголем, таблицами, фильмами на "волшебный фонарь". В Правительственном распоряжении "О введении гигиены (и сведений о вреде алкоголизма) в учительских институтах, семинариях и др. учреждениях, подготавливающих учителей" 10 января 1914г. за № 1397, Министерством Народного Просвещения Российской Империи приписывается преподавание учащимся старших классов гигиены с обязательным сообщением сведений о вреде алкоголя по одному часу еженедельно в течение года. Циркуляр препровождается примерной программой для сообщений сведений об алкоголизме:

"Что такое алкоголь, способ его получения и его свойства. - Применение в практической жизни и технике. - Значение алкоголя, как пищевого вещества. - Общее действие алкоголя на организм. - Действие алкоголя на отдельные органы: печень, почки, сердце, нервную систему и пр. - Что такое алкоголизм, формы его проявления. - Влияние алкоголизма на заболеваемость и смертность вообще, от чахотки, нервных и душевных болезней и пр. – в частности. - Влияние употребления спиртных напитков на работоспособность и вырождение, на число несчастных случаев и самоубийств. - Последствия алкоголизма для семьи и общества (разорение, преступность и пр.) - Потребление спиртных напитков в разных государствах и меры борьбы с пьянством".

Антиалкогольная работа охватывала школьников, учителей, родителей. Стали появляться первые организации самодеятельной молодёжи, ведущие активную антиалкогольную пропаганду и агитацию среди различных слоев населения. Отдельные педагогические работники приветствовали создание таких организаций, видя в них эффективную форму антиалкогольного воспитания учащихся, которые, активно включаясь в многообразную противоалкогольную деятельность, постепенно становились убеждёнными сторонниками и пропагандистами трезвого образа жизни. Трезвенническая работа проходила в школах, учебных заведениях, в медицинских пансионатах, в помещениях церквей, чайных и т.д. Антиалкогольное воспитание школьников проходило в форме бесед, лекций, вечеров, праздников т.д. Большую антиалкогольную работу проводили взрослые и детские Общества трезвости. Работа просветительского характера включала активную пропаганду трезвенного образа жизни, обобщение деятельности общественных организаций по выработке у школьников трезвеннических установок и традиций. Доносимая до слушателей информация базировалась на фактах и научных данных.

В 1914 году, в связи с началом Первой мировой войны, призывом мужской части населения на военную службу и ведением военных действий, в России повсеместно было введено ограничение на продажу спиртного. Народ возрадовался. «Теперь трезвость – самое популярное слово в деревне. Больше чем популярное. Около него группируются, несомненно, лучшие силы деревни. Оно становится лозунгом на пути к новой жизни. И не столько из-за материальных соображений, сколько ввиду того, что лишь трезвый человек может постоять за себя, позаботиться о своей судьбе», – писал Мал Н.П.Малииновский в разделе: Педагогическая хроника журнала Русская школа, № 1. 1916.. С.49 .

В 1916 году Постоянная Комиссия по вопросу об алкоголизме, состоявшая при Русском Обществе охранения народного здравия, после 16-ти летнего изучения алкогольной проблемы, выработала положение, в котором говорится, что "стремление людей одурманивать себя наркотическими веществами (в частности алкоголем), не может быть признано ни физиологически необходимым, ни социально желательным, ни нравственно оправданным и требует решительной борьбы с ним". Русские ученые в начале XX века доказали, что между уровнем потребления алкоголя на душу населения и смертностью, преступностью, нищетой, духовно-нравственной деградацией общества имеется прямая зависимость. Ученые конца XX века этот вывод подтвердили.

Таким образом, мы видим, что к началу XX столетия передовая российская общественность поддержала народное стремление к всеобщему отрезвлению. Ученые, врачи, учителя, священнослужители, писатели открыли широкую просветительскую деятельность. Впервые в России была положена основа трезвенного научно-материалистического подхода21 к проблемам опьянения. Передовая русская интеллигенция, активно включилась в борьбу за народ. Многие из них стали пионерами открытого обсуждения значимости трезвости для человека, общества и общественного сознания, подняли данный вопрос на уровень государственного, политического мышления и имели первые победы введения в образовательных учреждениях Российской империи уроков трезвости. Это способствовало воспитанию трезвых граждан, которые вывели Россию на передовые международные рубежи в науке, технике, экономике.

(В данной работе автор опирался на исследования Т.И.Авдониной, А.Н.Маюрова, Ф.Г.Углова, А.Н.Якушева и др. Большое спасибо всем, чьи мысли о трезвости будоражат мозг, дают новую пищу для размышлений и расширения трезвенного информационного пространства).


1.«... славянский язык - самый обильный и изысканный язык в мире»,- пишет Джером Гарсей, живший в России в 1573-90 годах.

2. Позднее M.B. Ломоносов скажет «Язык, которым Российская держава великой частью света повелевает, по его могуществу имеет природное изобилие, красоту и силу, чем ни единому европейскому языку не уступает... Карл Пятый, римский император, говаривал, что гишпанским языком – с Богом, французский – с друзьями, немецким - с неприятелем, итальянским с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому языку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие гишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность итальянского, сверх того, богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка»

3. Здесь надо иметь в виду, что трезвость христианином понимается не однобоко «не пить вина, не курить, не употреблять наркотики», а много шире, как поясняет епископ Игнатий Брянчанинов: «…Усердие ко всякому доброму делу.. .Постоянное бодрствование над собою.. .Тщательное наблюдение за всеми делами, словами и помышлениями своими.

4. Речь идет о битве, которая была проиграна по причине пьянства русских воинов. С тех пор в укор им и в назидание потомкам река носит имя Пьяная.

5. Немцами тогда называли всех иностранцев, кто был не православной веры, т.е. вел себя «не как мы», про них говорили: «Они немцы (т.е. не мы)».

6. Некоторые утверждают, что начало этому процессу заложил Иван IV Васильевич (Грозный), открыв 21 ноября 1543 года первые корчемные дворы в Великом Новгороде. Но, видимо, это все-таки была мера вынужденная, узаконившая уже существующую торговлю спиртным в этом «прозападно настроенном» городе.

7. Протопоп Аввакум, который олицетворяет собой русское религиозное сопротивление, называет нововерцев «немцы русские» и обвиняет их в предательстве. За что поборников старой (русской) веры долгие годы преследовали мечом, жгли огнем, притесняли в гражданских правах. Никонианцам удалось расколоть русское общество уже не по политическим, а по религиозным соображениям, что проявляется и в современной жизни верующих людей.

8. «... один из главных вельмож, Богдан Вельский, пользовавшийся доверием царя, подал ему прописанное доктором Иоанном Эйлофом питье, бросив в него яд в то время, когда подносил к царю. От этого напитка он умер... Это случилось 4 марта 1584 года по старому стилю».

9. «Основной барыш давало им право продавать водку, мед и иные напитки, на чем они наживают не 10%, а сотню» - пишет Жак Марже!, капитан иноземных телохранителей царей Годунова и Лжедвмитрия I. живший в Москве с 1601 по 1611 год, активный участник разграбления Москвы.

10. «...в пьяном виде трижды стрелял в образ святой Марии...»

11. «...московитам не помогли не крики не набат. Нашим воинам помогали ветер и огонь...»

12. «.. .которая неисчислима, а для многих и невероятна...»

13. «В церквах они снимали со святых (икон) позолоченные серебряные ризы, ожерелья и ворота (пелены), пышно украшенные драгоценными каменьями и жемчугом».

14. История названий питейных заведений интересна. С 1559 года они назывались кабаками, царскими кабаками, с 1652 года кружечными дворами, с 1746 года питейными домами, позднее барами, ресторациями и т.д.

15. «Торговля московитов деспотичная, торговля сытых людей, ибо от них не требуется издержек, не взимается с них ни податей, ни каких-либо поборов. Говорят они мало, как франки. Один еврей (по происхождению от отцов и предков, принявший христианство), родом из Солоник, состоявший переводчиком по греческому и турецкому языкам при врачах царя, говорил нам, что евреи превосходят все народы хитростью и изворотливостью, но что московиты и их превосходят и берут над ними верх в хитрости и ловкости», - дополняет архидьякон антнохийский Павел Алеппский. Был в Москве в 1666-69 г.

16. Последующие исторические события это подтверждают. Великую роль в становлении трезвости в стране история отводит главе государства. К сожалению, последние 400 лет русскому народу с правителями не везло. Чего стоили России только Петр I или Екатерина II с ее крылатым выражением: «Пьяным народом легче управлять» или современник Борис Ельцин. Все эти годы внутренняя и внешняя российская политика строится в угоду Европе или Мировому сообществу. Пожалуй, попытался положить конец этому последний Российский император - Романов Николай Александрович, но неудачно.

17. В истории России доктор исторических наук A.M. Якушев выделяет 6 этапов, характеризующих повышенную активность антиалкогольного движения: с 1859 по 1861, с 1885 по 1890; с 1900 по 1902; с 1909 по 1914; с1927 по 1929; с 1985 по 1987 гг.

18.  Потребление спиртного резко подскочило.

19. Видимо поэтому в Большой Советской Энциклопедии   «трезвость» объясняется не иначе как религиозным чувством, а трезвенниками считаются члены религиозных групп, возникшие в России в конце XIX начале XX века, пропагандирующие трезвость и религиозно нравственное самосовершенствование.

20. Будучи педагогом по призванию, он не мог без боли наблюдать, как пьянство захватывало в свои тенета после окончания школы бывших его учеников, «с самого начала моей школьной работы я не мог не обратить внимание на вопиющее зло, причиняемое моим ученикам постоянным усилением пьянства в крестьянской семье, - вспоминает С.А. Рачинский (Надо заметить, что в то время в России пили в 8 (!!!) раз меньше, чем ныне), - Само собой разумеется, что в моей школе пьянство сделалось предметом частых и настойчивых бесед с учениками». Неустанно напоминал добрый учитель о коварстве спиртного, убеждал детей не соблазняться первой рюмкой алкогольной отравы, через которую порок пьянства начинает овладевать человеком.

21. А.Н. Маюров отмечает, что А.Н. Якушев, в истории формирования трезвого образа жизни школьников, выделил пять этапов: 1-й (1882-1917 гг.) - построение концепции антиалкогольного воспитания; 2-й (1917-1914 гг.) - поиск форм и методов приобщения школьников к антиалкогольной деятельности и антиалкогольному поведению; 3-й (1941-1972 гг.) - застойный период; 4-й (1972-1985) - научное исследование проблемы антиалкогольного воспитания; 5-й (1985 г. - по настоящее время) - создание системы формирования трезвого образа жизни, и считает, что 2-й этап следовало бы закончить не в 1914, а 1932 годом, когда было ликвидировано трезвенническое движение в СССР и прекратились почти все публикации на антиалкогольные темы.

 * * *


(Доклад прочитан на рождественских чтениях, на секции  православных врачей)

Литературный обзор, по исследованию дохристианской эпохи и раннего периода христианской Руси, подводит нас к тому, что в те времена трезвость являлась национальной чертой русского народа, которая передавалась из поколения в поколение через систему семейного и религиозного воспитания, совместно с другими морально-нравственными ценностями.

Н.М.Карамзин указывает, что древнерусские князья отличались трезвостью. Среди них был Святослав Киевский, который имел «ум необыкновенный, целомудрие, трезвость». В.В.Похлебкин (1991) не находит в русских летописях упоминаний о пьянстве русского народа в течение 250 лет. На этот период приходится рассвет древнерусской литературы и культуры. Например, Д.М.Балашов (1993), исследуя балладу, приходит к выводу, что время появления этого жанра XIV-XV вв., на эти же годы приходятся известные виды бревенчатых рубок (более 50), искусное изготовление ювелирных изделий, формирование всех видов обработки металлов и т.д. Писатель, в разговоре с Л.Н.Гумилевым, ссылается  на  работы Д.С.Лихачева, в которых показан значительный перелом, перестройки культуры в эти же исторические отрезки времени, и труды С.Б. Веселовского, где речь идет об особенностях строения хозяйства Московской Руси, о решительном повороте в системе хозяйствования и пр.

Д.С.Лихачев (1994) пишет: «Чем ближе мы возвращаемся к Древней Руси и чем пристальнее начинаем смотреть на нее (не через окно, прорубленное Петром в Европу, а теперь, когда мы восприняли Европу как свою, оказавшуюся для нас «окном в Древнюю Русь», на которую мы глядим как чужие, извне), тем яснее для нас, что в древней Руси существовала своеобразная и великая культура – культура глубокого озера Светлый Яр, как бы незримая, плохо понятая и плохо изученная, не поддающаяся измерению нашими европейскими мерами высоты культуры и не подчиняющаяся шаблонным представлениям о том, какой должна быть настоящая культура» (с.149).

М.Литвин (1994), в XV-XVI вв., сетуя на пьянство и безнравственную жизнь в Москве немцев и, своих соотечественников, литовцев, также особо отмечает трезвость русского народа, при которой, в Московском государстве окрепла экономика, расширились границы страны, развились разного рода ремесла и искусства, появилась боеспособная армия и т.д. В.В.Похлебкин (1991), делая экономический обзор того времени пишет: «… по сравнению со своими ближайшими соседями на Западе - Данией, Швецией, Литвой, Польшей, Новгородской республикой, Тевтонским орденом и Ливонией – Московское государство в области экономики, организации и развития сельского хозяйства и в деле общего развития производительных сил занимало более передовое положение. И притом опережало, например Швецию в этом отношении примерно на 80-100 лет» (с.126). У столь экономически развитого государства, каким показана Московская Русь, было передовым образование, на что указывают исследователи (М.Булгаков, 1994; А.В.Карташев, 1997; др.), причем, носителем культуры и просвещения стала православную церковь. А.В.Карташев (1997, с.254-255) заверяет: «Просвещение – не случайный результат влияния церкви; оно неизбежный ее спутник, хотя этим еще не предопределяется высота его уровня. Св.Владимир, когда вводил на Руси христианство, то вместе с переменой веры более всего заботился о превращении своего народа в просвещенную, культурную и блестящую нацию по подобию Византии».

Т.И.Авдонина (1991) отмечает, что с момента появления водки в России начинается нравственное разложение народа, поэтому трезвый образ жизни становится для русских людей ценностной категорией, а трезвость выделяется в значимое для человека качество, за которое начинается борьба, как со стороны простого народа, так и церкви. В.В.Похлебкин (1991) указывает на «кабацкий бунт» 1648 г., в котором участвовало более 500 человек, 200 из которых принадлежали к православному духовенству. Бунт был подавлен и, несмотря на народные протесты, в 1652 г. введена винная монополия. Так, спаивание населения из разряда узко собственнического интереса перешло в разряд государственного регулирования спаивания народа. В.В.Похлебкин (1995) приводит широко известный афоризм в пользу алкогольной политики, который приписывается Екатерине II: “Пьяным народом легче управлять». И.Г.Прыжов (1992) подчеркивает, что продажа спиртным становится государственной политикой. В.В.Похлебкин (1991, с. 149) отмечает, что примерно через 100 лет после появления водки в России, в середине XVII в., «произошло обнищание и разорение народных масс». Сербский священник Ю.Крижанич, посетив Россию во второй половине XVII века, писал: «Нигде на свете, кроме одной русской державы, не видно такого гнусного пьянства: по улицам в грязи валяются мужчины и женщины. Миряне и духовные, и многие от пьянства умирают».

Справедливости ради, следует сказать, что это случилось после падения династии Рюриковичей, когда иноземцы на долгие десятилетия и столетия были приближены к царскому двору и, по сути, управляли русским народом. От них пошел чиновничий класс взяточников, расхитителей, бюрократов. Государство, которое выступало оппозицией к населению, опиралось на них как отряд, готовый поддержать власть против народных выступлений, что в те времена было не редкость. Один из исследователей истории водки в России пишет: «Правитель, желавший упрочить свое положение в государстве, обычно отменял монополию на водку» (В.В.Похлебкин, 1995, с.214). С давних времен пьянство в руках поработителя является своеобразной уздой для народа, поэтому вполне оправдано, что винным промыслом занимались лица, на которых правящий режим мог положиться и, в случае опасности, доверить свою жизнь. Разрешение иноземцам на продажу спиртного выдавалось в знак награды или за большие деньги, после чего они получали широкие полномочия и льготы по  торговле табаком и спиртным, от чего имели баснословную (более 100%) прибыль (Иностранцы о …, 1991) и превращались в элитную часть российского общества, как это было с немцами, одно время державшими в своих руках «кормило правления» (А.Н.Пыпин, с.79).

История показывает, что государство как своими запретами, так и послаблениями, в области алкогольной и табачной государственной политики, может влиять на трезвенное воспитание и образование своих граждан. Для нас диагностикой этого процесса служит срез законодательной сферы Российского государства, показанный Ф.Н.Петровой. Так, с начала IХ века по 1640 год по этому вопросу было принято только около 30 правовых актов, причем все они были антиалкогольными. С 1640 по 1917 год в России было принято 2344 законодательных актоа, которые, в первую очередь, отражали вопросы производства и продажи алкогольных изделий, регламентации деятельности питейных заведений, казенного управления винной торговлей, развития пьянства и алкоголизма и т.д. И только 57 из них способствовали движению за трезвый образ жизни и были направлены на борьбу с корчемством, на организацию работы обществ трезвости и попечительств о народной трезвости (Н.П.Жиров, Ф.Н.Петрова, 1998). Отметим, что большая часть законодательных актов в пользу трезвости датируются концом XIX началом ХХ вв., что лишний раз служит подтверждением слабой заинтересованности царского правительства в трезвости народа. Исключением стало правление последнего российского Императора, когда были проведены кардинальные изменения в области алкогольной политики государства. Последний русский Государь Всея Руси Николай Александрович Романов, ставя себя под удар международных сил, проявил политическую волю и монополизировал производство и продажу вино-водочных изделий, чем не только проявил заботу о своем верноподданном народе, но и вывел экономику страны на более высокий уровень, чем прежде.

Известно, что русские цари Александр III и его сын Николай II делали упор на развитие национального сознания русского народа, как коренного населения страны, и укрепление позиций православия, как государственной религии. В связи с чем, государи вводили различные ограничения на эксплуатацию народной силы иноземными и инославными элементами, которые всевозможными средствами уклонялись от предписываемых им правил поведения в православном российском обществе. Делая ставку на патриотизм русских людей, царский режим не ошибся. Очень скоро русский мужик становится хозяином своей земли.

Началось энергичное вытеснение иностранного капитала из горного дела Урала и Сибири, торгово-промышленной деятельности на Дальнем Востоке. Русские промышленники «отвоевали» 80 % нефтяного бизнеса, 100 % олова, 1/2 передовой электротехнической промышленности германских трестов перешли в руки русских промышленников. Многие иностранные предприниматели переходили в русское подданство и переносили свои капиталы в Россию. В 1911 году США объявили России дипломатический бойкот, а международные финансовые круги начали невиданную травлю. Однако, к 1913 году Россия из «ситцевой империи», по образному выражению Ленина, превратилась в индустриальную державу, прочно заняв четвертое место в мире, а темпы производства составили 19% в год. Одновременно с тем, энергично развивалась химическая, энергетическая промышленность. В 1913 году Россия на 56% удовлетворяла свои потребности в станках и оборудовании за счет внутреннего производства. Знаменательно, что, за 10 лет население страны возросло на 30%. Укажем, что многие из новых русских купцов и промышленников были выходцами из семей старообрядцев, хранителей древлеправославного благочестия и трезвенного мировоззрения русского народа.

Изменение отношения государства, в первую очередь его первого лица – Государя Всея Руси Николая Александровича Романова, к алкогольной политике и введения монополии на производство и реализацию алкогольной продукции, привело к сопротивлению со стороны виноторговцев. В.А.Михайлов (1999) из всех социальных персон особо выделяет кабатчиков, трактирщиков, откупщиков, которые, из-за своих корыстолюбивых соображений, всячески создавали в стране проблему пьянства и алкоголизма. Русским людям заниматься продажей спиртного было несвойственно. Запрет на данный вид деятельности исходил, в первую очередь, от Церкви, которая заботилась о бессмертии душ своей паствы, о благочестивой, нравственной жизни народа. Поэтому, занятие виноторговлей было для православного человека самым последним (позорным) делом (В.П.Рябушинский, 1994).

Ряд авторов (И.Г.Прыжов, 1992; Н.В.Гоголь 1993; Н.Н.Шипов; Л.В.Кальмина, 1998, Л.В.Курас, 1999, В.Ю.Рабинович, 1998, М.Н.Савиных, 1999 и др.) отмечают, что данная отрасль предпринимательства легла на плечи евреев. Более того, это был их основной промысел, который позволял им за бесценок скупать имущество у пропившихся россиян. Одним из ярких представителей таких дельцов был сибирский виноторговец Юдин. Введение государственной монополии на данный вид предпринимательства подрывал экономические устои этих воротил, что стало одной из причин их активного участия в революционной деятельности (М.Н.Савиных, 1999;  др.). Л.В.Кальмина отмечает, что решение ввести с 1894 году казенную монополию на питейное дело разорило многие еврейские семьи, доведя их до крайней нищеты.

М.Н.Савиных указывает, что ограничительные меры усилили и без того резкий разлад между юридическим и экономическим положением еврея. Нежелание зарабатывать средства к существованию собственными руками вывело многих из них на противоправные и преступные действия. Примечательный факт: ни один народ России не выдвинул такой массы революционной молодежи, как еврейская диаспора. Криминальность данного сообщества достигла таких размеров, что, как отмечает Ю.В.Рабинович, за поимку одного еврея обер-полицмейстер Москвы установил вознаграждение такое же, как за двух грабителей. Н.Н.Шипов (1908) в развернутой статье «Алкоголизм и революция» сообщает, что евреи играли не только видную роль в пропагандировании революционных идей, но, одновременно с тем, и в развращении и спаивании молодежи. Это делалось целенаправленно, так как именно алкоголики становились главными их союзниками и первой революционной силой, которая под флагом и лозунгами космополитизма легко выбирала путь разбоя, грабежа, убийств.

Последний секретарь, безвинно убиенного трезвенника Г.Е.Распутина-Новых, А.Симонович в своих воспоминаниях описывает, как еврейская делегация была на приеме у Царя. При встрече состоялся разговор, который показал мотивы царской политики. Просьба о создании особых благоприятных условий для «избранного народа», была сразу отклонена, в виду того, что в России проживает сто миллионов крестьян и столько же иноземцев. Государь особо подчеркнул, евреи образованы и находятся в более привилегированном положении, чем  русские крестьяне, которые в массе своей безграмотны, поэтому, вопрос будет обсуждаться после того, как крестьяне получат образование, какое имеют евреи....

После октябрьского переворота 1917 года, М.Коган так отметил заслуги евреев перед трудящимися: «Еврейский народ есть истинный пролетариат, истинный интернационал, не имеющий родины.

Без преувеличения можно сказать, что великая социальная революция была сделана руками евреев. Разве темные забитые крестьянские и рабочие массы могли сбросить с себя оковы буржуазии? Нет, именно евреи вели русский пролетариат к заре интернационализма. Не только вели, но и сейчас советское дело находится в их надежных руках.

Мы можем быть спокойны, пока верховное руководство Красной Армии принадлежит тов. Троцкому. Правда, евреев нет в рядах Красной Армиии в качестве рядовых, зато в комитетах и совдепах в качестве комиссаров евреи смело и бесстрашно ведут к победе массы трудового пролетариата. Недаром, повторяем мы, пролетариат выбрал себе главой еврея Бронштейна-Троцкого.

Символ еврейства, веками борющегося против капитализма, стал символом русского пролетариата, что видно хотя бы в установлении «красной пятиконечной звезды», являвшейся раньше, как известно, символом и знаком сионизма-еврейства. С ним победа, с ним – смерть паразитам буржуям. И пусть трепещут деникинцы, красновцы, колчаковцы – притеснители и палачи авангарда социализма – доблестного еврейского народа. Им не поможет угодничество перед трудящимися массами, и еврейские слезы выйдут на них кровавым потом! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть».

Напротив, поручик С.М.Булатов, почетный член Общества трезвости при Исаакиевском соборе, обвиняет в спаивании народа немцев. Он, в начале ХХ века подчеркивает, что немцы 200 лет управляли Россией, и за это время им удалось основательно занять в государстве управленческие, офицерские и чиновничьи должности. На его взгляд, именно германские и русские немцы-евангелисты являются основными разрушителями России. По данным поручика, в мае 1901 года главная лютеранская немецкая консистория в Берлине тайно объявила всем лютеранским немецким киркам в России, что все немцы, живущие и служащие на различных должностях в России и колонисты должны принять вторую присягу на верность службы Германии. Что и было ими исполнено.

Н.П.Малиновский приводит слова английского публициста Роберта Лонга, чье письмо из Берлина было опубликовано в одном из английских ежемесячных журналов, за два месяца до начала Первой мировой войны: «Германии нужна была Россия невежественная, пьяная, голодная и самооплеванная, только такая Россия, которая живет расточительно, могла быть колонией Германии. Россия самодеятельная и сытая и знающая себе цену, Россия, уважающая себя внутри и внушающая к себе уважение извне, была уже опасностью».

Как бы там не было, обзор литературных источников позволяет заключить, что в досоветский период противниками трезвой жизни коренного населения России выступали как выходцы из других стран и народов, так и иноверцы, противники православия. Для русского человека трезвость являлась и остается национальной чертой характера, которую вместе с верой и родовыми качествами передается из поколения в поколение.  

Справедливо отметил Е.Ш.Соломон (2002), что лучше всего нравы народа познаются через изучение семейных укладов, восстановление истории семей и родов. Диссертационные исследования А.М.Леонова (1994), А.П.Орловой (1996), Л.А.Рябовой (1998), М.М.Прокопьевой (1999) и др., показывают глубину семейного воспитания русского человека. Именно семья является фундаментальным институтом, важнейшей социальной ценностью, первоосновой общества.

А.П.Орлова (1996) изучая преемственность народной и научной педагогики в развитии теории нравственного воспитания, на примере народной педагогики восточных славян, показывает, что нравственный идеал народа включает в себя такие качества как трудолюбие, патриотизм, честность, правдивость, уважительность к людям, совесть, доброту, честь, достоинство. Они формируются за счет определенных средств и методов нравственного воспитания (с.17). К средствам нравственного воспитания она относит все виды народного творчества, однако, на первое место среди них относит различные виды трудовой деятельности, а также родное слово, устное народное творчество, игру, обычаи, праздники. В качестве методов показаны: труд, пример и авторитет, игра, внушение, убеждение, совет, благословение, наказ, приучение, упражнение, рассказывание, беседа, наблюдение, испытание, соревнование, общественное мнение, клятва, поощрение, осуждение, наказание, выговор и пр.

Л.А.Рябова (1998), рассмотрев семейные традиции русских крестьян Пермского Прикамья, приходит к убеждению, что семья для русского человека всегда была основой его нравственной и хозяйственной деятельности, смыслом существования. Ученый приводит схему системы воспитания на семейных традициях (с.12): Я, Семья, Род, Народ, Отечество, Земля, Вселенная, и утверждает, что выпадение хотя бы одного звена из этой схемы, ведет к деформации сознания воспитанника.

М.М.Прокопьева (1999) считает, что семья является фундаментальным институтом, важнейшей социальной ценностью, первоосновой общества и что воспитание детей должно базироваться на идеях и опыте этнической педагогики. Проведенная ей опытно-экспериментальная работа показала, что высокий уровень семейной самоорганизации способствует улучшению воспитательных возможностей семьи. Так, самая низкая самоорганизация наблюдается в конфликтных семьях, где этнопедагогические традиции семейного воспитания забыты, не используются, а родители имеют вредные привычки. И, наоборот, в стабильных семьях используются этнопедагогические традиции и члены семьи и родители не имеют вредных привычек.

Вероятно, в качестве модели стабильной семьи можно рассматривать семьи староверов. А.М.Леонов (1994), изучая морально-этические традиции староверов (семейских) Забайкалья, отмечает черты, которые были пронесены этими людьми через века. Они сохранили до наших дней культурно-обрядовые, морально-этические, духовно-нравственные и религиозные традиции русского народа. Для них вера в Бога, почитание духоносных книг, такой как «Цветник», где написано: «Трезв буди всегда», является духовным стержнем. Как нравственный народный идеал здесь на первые места выходят такие качества как трудолюбие, патриотизм, честность, правдивость, уважительность к людям, совесть, доброта, честь, достоинство. Образцом морально-этических норм выступают послушание, терпимость, ответственность, личная порядочность и т.п. Культурно-обрядовая сторона отличается сплавом христианских и дохристианских (языческих) элементов, проявляющихся как в будни, так и в праздники. Особыми свойствами обладают одежда, вокал и речевое поведение.

А.М.Леонов отмечает, что мировоззренческая мотивированность организации упорядочивания людей, их образа жизни, функций поведения сохранилась у «семейских» благодаря выделению реальных возрастных границ, а также половой дифференциации в развитии личности. В частности, к числу самобытных основных черт, подчеркивающих культурное своеобразие системы воспитания у «семейских», он относит:

·       сплав христианских и языческих элементов в проявлении и функционировании нравственных правил, норм, законов;

·       приоритет практического ума и хозяйственной сметки в жизненных воззрениях;

·       культ природного начала, гармонии между человеком и окружающим миром; демократизм в отношениях, как в кругу семьи, так и в общине в целом;

·       стремление к относительной обособленности в цели сохранения вековых традиций предков и вытекающие из этого повышенное чувство самосохранения и самосознания;

·       сосуществование взаимной ответственности и личной самостоятельности при определяющем чувстве общности, родственности, «родовы»;

·       обязательная преемственность в передаче традиций, как единственно возможного способа продолжения и сохранения устоев нравственной жизни, авторитета и уважения старших в роду, хозяина в доме, мастера в труде, стариков на улице и т.д.;

·       терпимость при невмешательстве в дела общины, в нормативы семейной «освященной» веками и Богом жизни со стороны людей других национальностей, вероисповедания;

·       наличие специальных институтов воспитания (улица, церковь, семья, праздник, трудовая помочь, посиделки, вечерки, завалинки и т.д.), определяющих соответствующие манеры (стиль) поведения детей и молодежи;

·       стремление к внутреннему и внешнему «ладу»: единство слова и дела, чистота помыслов и чистота жилища и тела, служение Богу и благополучие семьи и т.д.

На основе анализа литературы, мы можем утверждать, что корни трезвенного мировоззрения лежат в духовно-нравственной сфере семьи, в которой практикуется, наряду с «трезвостью», культивирование таких ценностей, как «вера», «добро», «лад», «род», «труд» и пр. Без сомнения, корни трезвенного и гражданского мировоззрения лежат, в семейной сфере, когда каждый может сказать: «Я сам в ответе за свой род, за жизнь потомства, за народ». Это поистине здоровая, православная семья, где трезвость это не только родовая, но и национальная черта русского человека.



1. Авдонина Т.И.  Формирование трезвого образа жизни учащихся ПТУ средствами культурно-просветительской работы / Диссерт. канд. п.н. – Челябинск, 1991.

2. Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации / Предислов. С.Б. Лаврова. – М.: Экопрос, 1993. – с. 146.

3. История Русской Православной Церкви. От восстановления Патриаршества до наших дней. Т 1: годы 1917-1970. – СПб. – 1997.

4. Кальмина Л.В. Еврейская община Западного Забайкалья (60-е годы XIX века – февраль 1917 г.) / автореф. диссерт. канд. и.н. – Улан-Удэ, 1998.

5. Кальмина Л.В., Курас Л.В. Еврейская община в Западном Забайкалье (60-е годы XIX века – февраль 1917 года). – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН. 1999.

6. Карташев А.В. Очерки по истории русской церкви: В 2 т. Т.1. _ М.: ТЕРРА, 1997.

7. Коган М. Заслуги евреев перед трудящимися /М. Коган. – Коммунист. – 1919. - № 12. – 12 апреля. – Харьков.

8. Леонов А.М. Нравственное воспитание старшеклассников на морально-этических традициях русских (семейских) Забайкалья: Автореф. дис. … канд. пед. наук /А.М. Леонов. – М., 1994.

9. Лихачев Д.С. Национальный идеал и национальная действительность / Заметки о русском. – Изд-во КГУ, Красноярск. – 1994.

10. Малиновский Н.П.  Педагогическая хроника /Н.П. Малиновский //Русская школа. – 1916. - №1. – С.55.

11. Орлова А.П. Преемственность народной и научной педагогики в развитии нравственного воспитания (на материале русской, украинской и беларусской народной педагогики): Автореф. дис. … канд. пед. наук / А.П. Орлова. – М., 1996.

12. Письма в Св. Синод С.М. Булатова /История Русской Православной Церкви. От восстановления Патриаршества до наших дней. Т 1: годы 1917-1970. – СПб. – 1997. – С.812-821.

13. Половникова И.А. Сибирский библиофил и заводчик Юдин /И.А. Половникова. – Красноярск, 2003.

14. Похлебкин В.В. История водки (IX-XX вв.). – М.: Интер – Версо, 1991. – 288 с.

15. Похлебкин В.В. Чай и водка в истории России. – Красноярск: Красн. Кн. изд-во; Новосиб. Кн. изд-во, 1995.

16. Прокопьева М.М. Семья как саморганизующаяся среда воспитания детей: Автореф. дис. … канд. пед. наук /М.М. Прокопьева. – Якутск. 1999.

17. Прыжов И.Г. История кабаков в России / Вступ. ст. М. Альтмана. – М.: Дружба народов, 1992.

18. Пыпин А.Н. Россия и Европа /А.Н. Пыпин //Метаморфозы Европы. -  М.: Наука, 1993. – С.74-126.

19. Русское православие: вехи истории /Науч. Ред. А.И. Клибанов. – М: Политиздат, 1989.

20. Рабинович В.Ю. Евреи дореволюционного Иркутска как предпринимательское меньшинство / Автореф. диссерт. канд. и.н. – Иркутск, 1998.

21. Рябова Л.А. Формирование духовной культуры старшеклассников на семейных традициях русских крестьян Пермского Прикамья: Автореф. дис. … канд. пед. наук /Л.А. Рябова. – М., 1998.

22. Рябушинский В.П. Старообрядство и русское религиозное чувство. Русский хозяин. Статьи об иконе. – М. – Иерусалим: «Мосты», 1994.

23. Савиных М.Н. Законодательная политика российского самодержавия в отношении евреев во второй половине 19 – начале 20 вв. / Автореф. диссерт. канд. и.н. – Томск, 1999.

24. Соломон Е.Ш. История семей и родов этнических сообществ как фактор формирования и устойчивого развития гражданского общества /Е.Ш. Соломон //Построение гражданского общества: Материалы Междунар. Гуманитарного конгресса. - Иркутск: Изд-во Иркут. гос. пед. ун-та. – Ч.2. – С. 79-81. – 2002.

25. Шипов Н.Н. Алкоголизм и революция // Екатеринб. Епарх. Вед. – 1908. - №11. – 19.


* * *

Насколько глоболизация вредит экономике разных стран,  населению, занимающемуся агрикультурой,  работой на фабриках, заводах, и мелким предпринимателям можно видеть на примере самой бедной страны в Америке – Гаити. В 1995 г. правительство республики понизило тариф на рис с 35% до 3%. После такого понижения по требованию СШ и Финансового Фонда ввоз риса в Гаити повысился на 150%.   Местные фермеры  не смогли конкурировать с ценами на ввозившийся  рис и оставили свои хозяйства в поисках работы,  наполнив бедные районы городов. Прежде Гаити экспортировала рис, а в настоящее время ¾ риса импортируется из США. Импорт стоит средств, и Гаити еще более беднеет.

Государства высшего ранга требуют лес, минералы, кофе и дешевые товары, для производства которых употребляется низко оплачиваемая  рабочая сила в других странах. Бывшие фермеры заняты работой на фабриках, а  сельскохозяйственные продукты производятся на мега-фармах.

Это  один из результатов  проведения глоболизации на сельское  хозяйство: порабощение  страны, делая ее зависимой  от международной финансовой элиты.

* * *


Капитан 1-го ранга Владимир Берг

Двенадцать белых греческих колонн на Ионических капителях поддерживали белый фронтон на крышу Графской пристани.

Сорок белых широких ступеней сбегало к воде Южной бухты города Севастополя. Довольно сильный ветер с севера гнал белые облака на юг по нежно-голубому небу. Мелкие острые волны бились о камни набережной и лизали привальный брус деревянного помоста пристани, осаждаясь жемчужными каплями на зеленой бороде тины и водорослей, на мокрых сваях и досках.

Слева плясали на волнах зелено-красные ялики перевозчиков, справа держались крюками военные вельботы и шестерки.

Точно белый лебедь, плавно колыхалась офицерская байдарка.

Крепким непробудным сном спали мраморные львы на своих пьедесталах, целое столетие, сквозь сон, охраняли они парадную Графскую пристань.

В этот час, пересекая площадь с памятником Адмиралу Нахимову, мимо гостиницы Киста, шли быстрым шагом четыре человека. Шедший впереди был в штатском. По элегантности его одежды можно было предполагать, что он только что прибыл из заграницы; трое за ним были в форме морских офицеров.

Дойдя до портика белых колонн, они все разом остановились. К человеку в штатском подошел старший из спутников и, проведя рукою по всему горизонту, просящим, убеждающим голосом стал говорить ему:

«- Ваше Превосходительство, посмотрите вокруг себя: вот южная бухта, в ней громадный порт, мастерские, плавучие доки, дивизионных подводных лодок, эскадронных миноносцев; там ведь, на горе Корабельной стороны экипажи морских команд, морской госпиталь; у берега крейсера и броненосцы, на рейде дредноут.

Там, на северной стороне сухой док Наследника Цесаревича, Инкерман с его бомбовыми погребами и складами боевого снабжения; там дальше, близь Ушаковой балки, Морская Авиация и минная станция; а там, на горе колыбель флота – Морской Корпус! Все это будет Ваше! Все это подчинится воле вашей и будет покорно вашему слову! Примите пост Командующего флотом Черного моря. Вы здесь человек новый. У вас блестящее прошлое. Ваш авторитет уважаем. Ваше имя имеет вес, оно объединит все, что не поддалось еще заразе и растлению и встряхнет и ободрит растерявшихся и ослабевших в борьбе.

       Примите пост Командующего флотом, Вы тем спасете Флот и поможете Армии,  в ее борьбе против красных врагов; а в случае невозможности бороться, спасете и Флот и ее, уведя от врагов и их плена».

Тот, которого так горячо уговаривал искуситель, стоял, облокотясь на белую колонну, и снял шляпу, чтобы освежить свою голову.

       Облака разрывались на клочья, и солнце поминутно освещало пристань.

       Осветило и его бледное, вдохновенное в ту минуту, лицо. Ветер играл его черными, с легкой проседью, волосами, разбрасывая пряди по высокому чистому лбу.

       Синие глаза его, синевой своей спорившие с небом морем, с восторгом и глубоким интересом смотрели на прекрасную панораму неба, моря и гор, белого живописного города Севастополя на этих холмах, и массу кораблей, разбросанных,  по синим бухтам в зеленых цветущих берегах с тополями и кипарисами.

       Губы плотно сжались; между черными бровями легла складка заботы. Сердце боролось и билось в груди. Круглый энергичный подбородок морщился ямочкой.

       В мозгу рождались решения, боролись мысли, взвешивал разум. И, как ветер, над его головою, гнал по небу разорванные тучи, так и в голове его неслись с быстротою мысли из бурного настоящего в далекое прошлое. Вдруг глаза его потемнели, осветилось лицо улыбкой мечтательной, и забыл он в мечте своей все свое окружение.

       Распахнулись широкие двери ясной памяти. И видит он огромный зал Морского Корпуса Петербургского и, в конце его, под всеми парусами бриг «Наварин».

       Слева – черной массой в золоте с ружьями и саблями стоит морской батальон гардемарин и кадет его сотоварищей. Справа полон зал блеска, лент, эполет Адмиралов, морских офицеров, на хорах высоких, на белых колоннах, живые гирлянды нежнейших цветов – дам и барышень.

- Смирно! Под знамя! Слушай на кра-ул!

       Щелкают ремни на винтовках; сверкают штыки и обнаженные сабли. Музыка гремит на правом фланге.

       Дверь распахнулась; и ведомый адъютантом, входит он. Он, для кого все эти крики, все эти ружья, музыка, штыки. Он, на кого направлены все взгляды, все помыслы, мечты.

Фельдфебель он, знаменщик Корпуса!

       Бледнолицый красавец, брюнет с синими глазами, 1-й ученик Старшей Гардемаринской роты, фельдфебель знаменщик. Какая честь! Какая слава! Что так приятно «гордою тяжестью» давит плечо, напирает на золотой якорь на белом погоне, вдоль и поперек обшитом галуном. Это белое древко с золотым копьем; а за спиной «торжественно шуршит» тяжелый, плотный, белый шелк родного знамени и блестят на нем инициалы и короны Царей, шитые золотом по голубому кресту Андрея Первозванного.

       Все глаза на нем: на знамени и на том, кто, с такою честью, несет его, достойно и заслуженно.

       Да, Морской Корпус… дорогое и светлое воспоминание. И еще одно: в роскошном аванс-зале у парадной лестницы, там, где собираются все родные навещать кадет, гардемарин, над диванами красного бархата, среди картин Айвазовского морских сражений и славы флота, среди белого мрамора бюстов Императоров, на белой мраморной доске золотом выбито: 1899-го окончил первым Морской Корпус Кедров Михаил.

       Да, Морской Корпус! Дорогое и светлое воспоминание. Лестно его иметь под своим началом.

        Он стоял на вершине лестницы этой белой Графской пристани и видел другую высокую лестницу его блестящей офицерской службы, и восходил по ней со ступени на ступень.

       Красавец знаменщик превратился в мичмана, золотые круглые эполеты легли на юные плечи, рука с гордостью покоилась на золотом эфесе морского палаша.

Пронеслось, как видение, красное здание 18-го флотского экипажа и молодцы матросы на плацу во время строевых занятий.

Величаво прошел по серо-стальному Балтийскому морю броненосец «Император Николай 1-й», шесть месяцев на нем проплавал мичман. И выделился так по службе, что его назначили в трехгодовое заграничное плавание на крейсере «Герцог Эдинбургский». На нем, обойдя все моря, океаны и земли, вернулся он на родину и поступил в Михайловскую Артиллерийскую Академию, которую, как и Морской Корпус окончил он первым учеником.

На золотые эполеты легли три серебряных звездочки, и молодой лейтенант взят флаг-офицером к знаменитому Адмиралу Макарову и уезжает с ним в Порт-Артур.

Мелькнул голубой Печилийский залив и темные горы Квантунского полуострова, кольцом охватившие бухту.

В этой бухте стоят родные Русские корабли под Андреевским флагом.

Стоят во внутреннем бассейне Артура и ждут подъема воды в обмелевшей бухте, чтобы выйти, узким проходом на внешний рейд, где поджидал их хитрый враг – Японец.

Спрятанный в заливе за непроницаемой стеною гор, японский флот бомбардирует флот в бассейне. Адмирал Макаров приказывает спрятать все команды под броневые палубы; а сам со своим флаг-офицером в открытом катере ходит по бассейну, обходя корабли своего флота.

Над ними, вокруг них свистят, летят и разрываются японские снаряды, взвивается фонтанами вода и громкое ура несется с кораблей навстречу адмиралу и лейтенанту Кедрову, презревшим опасность и смерть… Коварный враг готовит брандеры для заграждения выхода на внешний рейд. Эти брандеры полны камней и цемента. Опасность грозная повисла над эскадрой. Темная ночь лежит на горах Порт-Артура. Серебреные мечи прожекторов бегают по черной воде, рассекая тьму и отыскивая неприятеля. Вот поймали один, другой, третий. 14 брандеров шли затопить проход из Порт-Артура. Адмирал Макаров встретил их ураганным огнем; но они все шли, гибли и шли, пока первый не приткнулся у входа. Красно-желтым факелом вспыхнул японский брандер, и весь бассейн осветился его кровавым светом.

-Лейтенант Кедров! – приказал Адмирал, - потушите пожар!

Жгучая гордая радость охватила сердце бравого лейтенанта; захватив людей, бросился он на катере к горящему брандеру и вскочил на него. Ловко и быстро перерезал стальной шнур, ведший к адской машине.

Под ногами его на палубе синим пламенем горел рассыпанный уголь, политый керосином. Задыхаясь в чаду и дыму, он бросился с матросами в это море огня и принялся тушить его всеми мерами. Снаряды и пули своих батарей свистали и рвались над их головою. Пожар был потушен. Брандеры потоплены. И на другое утро Русский флот свободно вышел из бассейна навстречу японскому.

- Да, славная ступень моей службы, - думает он теперь, глядя на Черное море, с шумом притекающее к белым ступеням.

А мысли бегут дальше. С сердечной грустью подумал о гибели славного Адмирала Макарова, и видит себя флаг-офицером Наместника Генерал-Адъютанта Алексеева, а затем Старшим флаг-офицером всей Порт-Артурской эскадры.

Вспомнил великую осаду Порт-Артура и его геройскую защиту, во время которой был он ранен, и плавание свое на «Цесаревиче», где снова был серьезно ранен и обожжен в бою с японским флотом.

Мелькнули в памяти китайские воды, где встретил он, после выздоровления, эскадру Адмирала Рождественского и был назначен артиллерийским офицером на крейсер «Урал». А вот надвинулся и затмил все собою, грозный, кровавый бой при Цусиме.

Видит, как погиб родной «Урал»; видит себя подобранным на транспорте «Анадырь», который и доставил его обратно в далекую и милую Россию.

И новая ступень: дорогое и светлое воспоминание.

Ясный, летний день. Серо-стальное Балтийское море, кажется, более синим от ясного неба. На море – суда учебно-артиллерейского отряда. Вымытые и окрашенные, точно к светлому празднику, стоят корабли в ожидании высочайшего смотра Государя Императора.

На мостиках вахтенные не отрываются от биноклей и труб. – Идет. Приближается. Входит на рейд Царская яхта. Желтый Штандарт с Черным Орлом Государства Российского реет в голубом небе высоко на грот-мачте. Вошла. Загремела канатом и стала на якорь.

Длинными нитями вытянулись команды по черному пазу на белых палубах кораблей отряда и замерли в гробовой тишине в трепетном и радостном ожидании.

У борта Царской яхты закачался желтый полированный катер с медной, ярко-горящей на солнце, трубой. В него сошел Государь и свита. Адмирал Нилов встал у руля. Катер отвалил. Еще тише стало на судах. Ждали, затаив дыхание.

Через минуту он пристал к трапу учебного корабля «Петр Великий»; капитан 1-го ранга Кедров встретил рапортом своего Государя.

Император приветствовал офицеров, почетный караул и команду. Судовой оркестр играл встречу. Громовое ура неслось по рейду и перекинулось на другие суда.

И было в этих криках столько любви, преданности и верности своему Монарху, что и Его лицо осветилось ответной милой улыбкой, и прекрасные голубые глаза с отеческой ласкою останавливались на каждом матросе.

- Учебное судно к осмотру! – скомандовал Кедров. 

- И в миг все пришло в движение. Сломя голову, неслось по палубам и трапам и снова замерло на своих местах.

Командир «Петра Великого» показывал Государю свой корабль и его артиллерию, доведенную его трудами, энергией и познаниями до полного совершенства в стрельбе.

С большим вниманием  и интересом Государь осмотрел корабль, его вооружение, учения команды у орудий и башен, результаты стрельбы и остался всем,  чрезвычайно доволен. В знак своего Монаршего благоволения, крепко пожал Командиру Кедрову руку, благодарил его за прекрасную постановку дела стрельбы в Балтийском флоте и поздравил его своим Флигель-Адъютантом. Затем под ликующие крики и звуки музыки Государь отбыл с «Петра Великого» и проследовал на прочие корабли.

На другой день золотые аксельбанты украсили правое плечо и белый китель капитана 1-го ранга Кедрова и на его золотые погоны легли серебряные вензеля Государя Императора. Офицеры и команда с любовью и гордостью смотрели на своего, достойно отличенного, командира и, с еще большим рвением, принялись за свое славное артиллерийское дело.

Новою грозною тучею, полною крови, мук и страданий, налетела на Родину грозная война с Германией, и застала она Кедрова флаг-капитаном бригады линейных кораблей. И вскоре тут Судьба оторвала его от милой Родины и услала его под туманное небо Английского Королевства на суда Большого Флота представителем флота родного. И там под чужим небом на чужих судах Флигель-Адъютант Кедров отдавал свои силы и знания на служение своей Родине и на борьбу с общим для всех союзников грозным врагом. Быстро пронесся этот тяжкий год. И снова он вызван домой к себе на родные корабли.

Теперь он командир линейного корабля «Гангут». И снова мелькнул год, еще тяжелее прошлого. Флигель-Адъютант Кедров Начальник 1-й минной дивизии Балтийского моря и Командующий морскими силами в Рижском заливе. Это почетное место перешло к нему после ухода Адмирала Колчака в Черное море. Один достойный заменил другого.

И еще пройдена выше ступень:

Уж он не капитан 1-го ранга; а Свиты Его Величества Контр-Адмирал.

За успешную постановку минного заграждения под Либавою награжден, постановлением Георгиевской Думы, Георгиевским оружием. Самая высокая честь для храброго воина.

Измученной и истерзанной жестокой войной, страдающей Матери- Родине, привили враги ее внутренни5е «красную прививку» – болезнь худшую всякой войны и всякого человеческого страдания. И заболели ею все слои Государства Российского,  и грянула тогда «великая бескровная русская революция».

И началось тогда: «своя своих не познаша».

И кровью тогда, уже не вражеской, а братской залилась и захлебнулась Русская Земля. Эти мрачные, черные дни революции, отречения Государя Императора и начала братоубийственной брани застали Адмирала Кедрова в Финляндии, в Гельсингфорсе на его флагманском миноносце. Любимый и уважаемый своими командами, он был верно, и крепко охраняем и спасен матросами в ту безумную ночь избиения славы и крепости Родины – ни в чем неповинных ее офицеров.

Завладевшее троном Государства Российского, самовольно пришедшее на смену великим Императорам Русским, временное правительство, не имея в своей среде сильных и верных опытных правителей и преследуя людей Царства во имя республики, принуждено было взывать к помощи людей, создававших величие, красоту и силу Государства Российского для того, чтобы не все разом рухнуло, а хоть что-нибудь удержать в порядке и в силе, и вот призвало оно Адмирала Кедрова на должность Помощника Морского Министра, а затем и Начальника Морского Генерального Штаба.

В этих должностях Адмирал оставался лишь 2 месяца и, когда на пост Морского Министра вступил столь опытный «Морской волк», как адвокат Керенский, Адмиралу Кедрову было предложено Адмиралом Колчаком отправиться к нему в Черное море для командования бригадой дредноутов.

Но Адмирал Колчак вскоре и сам отбыл из Черного моря; а Адмирал Кедров уехал заграницу для объединения военно-морских агентов Лондона и Парижа.

Там заграницей он получил предложение Адмирала Колчака организовать заграничный транспорт по снабжению Белый Армий.

На культурном Западе Европы в тиши нормальной, человеческой жизни начал жить Адмирал Кедров, желая и здесь за рубежом приносить посильную помощь заболевшей «красной прививкой», бедной, терзаемой Родине; но она не хотела оставлять его в покое. И, протягивая к сыну с далекого зараженного востока свои бледные, исхудалые (в дни Царства столь прекрасные и сильные) руки, голодным ртом кричала и звала: - «Михаил! Сын мой родимый, столько раз храбро и доблестно защищавший честь и жизнь мою, вернись и помоги Матери, освободи от хищных рук, разрывающих тело мое на части; вернись, Кедров!».

И Адмирал Кедров вернулся.

Его вызвал из Севастополя Правитель Юга России Генерал Врангель для командования последним Белым Русским Флотом и руководства Морским ведомством последнего Русского Правительства.

Приехав из Лондона в штатском, стоял он теперь на верхней ступени белой Графской пристани и, глядя на проплывавшие мимо разодранные бурей облака, мучительно думал, вступить ли ему еще на эту высшую, но тяжкую ступень – Командующего Черноморским Флотом. Тем флотом, за кормой которого гордо реял Андреевский флаг с белым конем Св. Георгия Победоносца, побеждающего красного змия.

Тем флотом, который видел на своих палубах Адмиралов: Нахимова, Корнилова, Лазарева и Истомина, Чухнина, Эбергарда и Колчака.

Это ли не искушение? Да; но был флот здоровый, крепкий, стойкий, честный; его матросы – герои и орлы!

Он шел в наступление, не боялся смерти, разил, побеждал, спасал честь и жизнь Родины; или доблестно умирал и, уходя на дно, стрелял из последней пушки, пока морская волна не зальет на мачте родной Андреевский флаг.

Что же мне остается в командование?

Флот, раздетый революцией, сменявший Андреевский флаг кровавой тряпкой, флот с покойниками-офицерами и с матросами, ставшими их убийцами. Флот, которого назначение только отступать, спасая Армию. Нет! Кедров отступать не может! Много раз он бестрепетно смотрел в глаза ужасной смерти. Нет, Кедров отступать не может!

Не даром на его плече покоилось святое знамя – эмблема Родины.

Не даром на его плечах черный орел Контр-Адмиральского чина. Он добыт храбростью, страдан6ием, ранами и удалью морскою. Нет, Кедров отступать не может и не должен!

Да и от кого отступать? Кто враг мой? Русские матросы? – эта «краса и гордость» революции – «взбунтовавшиеся рабы», как называл их Керенский. Больной, зараженный русский народ?

Мне ли покидать Родину, которой служил я с пламенной любовью, верою, правдою, честью моряка?

Мне ли идти в изгнание?… и кто гонит меня? – Русские матросы?!

Мне ли офицеру, Адмиралу Русского Императорского Флота отступать перед русским матросом?

И вдруг мучительной мыслью прорезало мозг:

Трон пуст. Во дворце враги-узурпаторы. Бедный, бедный Государь! Мученик революции. Вспомнились большие голубые глаза и ласковая, отеческая улыбка на корабле «Петр Великий».

С тяжелой грустью обвел глазами корабли. – Крестил Вас Царь именами, даже имена переменили!…

Взглянул на не. Вечерело. Сильный ветер гнал с севера серые и рыжие тучи на юг. А над ними выше плыли белые кучевые – точно корабли под парусами. – «Тучки небесные – вечные странники», - подумалось ему: - «так и я поведу вас, корабли мои, с севера на юг в изгнание».

Солнце красным шаром спускалось над темно-синим морем. Верхние облака стали розовыми.

А нижние пурпурно-рыжими с разодранными седыми и лиловыми концами. Верхние проплывали, как белые корабли с перламутровыми парусами, а нижние складывались в уродливые головы, в дикие рожи, с косматыми гривами и тянулись длинными, тощими, хищными лапами в погоню за белой эскадрой.

-  «Это мои корабли плывут наверху; а внизу – преследуют их красные чудовища. Не отступлю перед ними!»

Придя к такому решению, после долгой упорной борьбы, человек в штатском повернул свое бледное вдохновенное лицо к умолявшим его собеседникам и, взглянув им в глаза, своими потемневшими, как море, глазами громко сказал, улыбаясь:

- «Отойди от меня, Сатана!»

Солнце скрылось за горизонтом моря. Темные, лиловые тучи, точно обагренные по краям алой кровью, бешено неслись по темному небу. На белой пристани зажглись фонари и желтыми бликами легли на спины охранявших львов.

      Простившись, те четверо разошлись и исчезли в темноте наступающей ночи. Ветер гудел и свистел по балкам, срывал цветы шиповника, потрясал тополя и кипарисы. К земле пригибались нежные туи. Море со смехом билось о берег, и в волнах, бегущих от крепости к Приморскому бульвару, слышались стоны, упреки и слезы; там глубоко под водою на чугунных балластинах, поднимались, как водоросли тонкие тросы и на них качались волнами, обглоданные рыбами, скелеты офицеров, невинных жертв своих матросов – мясников бескровной революции.

     Если бы ушедшие могли понять голос этих волн, пропитанных солью и человеческой кровью, то они расслышали бы такие слова: «Кедров! Адмирал Кедров! Во имя замученных братьев твоих, помоги, отступи, уведи от рук обезумевших изуверов остатки великого Русского флота. Спаси крест Андрея Первозванного от кровавых, грязных рук на него посягающих!»

     Но в ту ночь он не понял, не слышал этих криков.

     На другой стороне, там, где славной вершиной своей упирается в черное небо старый Малахов курган,  и где ветер боролся с корнями деревьев, слышались стоны, упреки и слезы. То кричала кровь офицеров, убитых в спину разбойниками красного террора, на том самом кургане, где их предки купили кровью славу Севастополя! И прогремел курган этот по всему свету славой защиты своей беспримерной. Там нашли смерть и позор неслыханный бедные потомки былых богатырей.

     «Этого ли тебе мало?» – кричали голоса ночи: «Кедров! Адмирал Кедров! Помоги! Отступи! Спаси, уведи остатки былой могучей Армии! Подними их на палубу родных кораблей, уведи ты их, хотя бы и в изгнание, ибо нет большого страдания, как умирать от руки братьев-палачей!»

     Но напрасно старался ветер, напрасно старались волны донести этот ропот, стенанья и слезы до ушей и сердца Адмирала. Усталый с дороги, он спал в своей каюте, и бледная луна освещала в окно его бледное, усталое, но все еще вдохновенное лицо.

      И то, что не сумели ни ветер, ни волны, чего не достиг искуситель, того достиг благородный рыцарь,  и рыцари поняли друг друга.

      Правитель Юга России, Генерал барон Врангель, Главнокомандующий Белою Армией, пригласив на утро во дворец Адмирала Кедрова, обратился к нему, как офицер к офицеру с горячей просьбою принять тяжелый и ответственный пост Командующего Черноморским флотом и, в случае угрожающей и неминуемой опасности, спасти Флот и Армию в водах и на земле Дружественной, но чужой нам Державы.

     «Видно, от судьбы не уйдешь», подумал Адмирал Кедров: - «послужу тебе, родина-мать и на чужой воде и на чужой земле, коли ты, родная, сама того хочешь!»

      Он пожал руку рыцарю Генералу и дал свое согласие, выразив желание иметь Контр-Адмирала Н.Н. Машукова своим начальником штаба. Все возликовали. Ветер за ночь улегся. Небо очистилось. На ярком солнце оно ласково играло синевой, как и глаза нового и последнего Командующего Русским Флотом.

     На своем белом быстроходном катере с молодым Начальником Штаба, сам одетый в только что, срочно сшитую морскую форму с золотыми Контр-Адмиральскими погонами во флотской фуражке Царского времени, носился по рейду Севастополя, обходя все свои владения.

     С этого дня и до дня печального, «черного» дня прощанья с великою Родиной, эти два человека неразлучно ротали вместе. Всюду появлялись они энергичные, бодрые, вдохновенные надеждами, созидающие новые крепкие кадры команд, бодрящие падающих духом, ослабевающих в непосильной борьбе. Они собрали распадавший флот, обновили, освежили, очистили личный состав и приготовили к роковой минуте горького отрывания от груди Матери многих сотен тысяч горячо ее любивших детей, тот великий ковчег, на котором они спасли их всех от ревущих волн великого красного потопа.

     К этому дню великой печали были готовы к отплытию в Севастополе 31 судно под Андреевским флагом.

     И в портах Феодосии, Керчи, Ялте и других портах Крыма еще множество кораблей – всего Белого Флота 132 корабля.

     Это и был тот Священный Ковчег, которому было суждено спасти остатки Великой России, как драгоценные семена для посева в родную землю светлого будущего.

     Все это множество кораблей нужно было на долгие месяцы неизвестного плавания снабдить углем, машинным маслом, котельной и питьевой водою, пищей для команды и бездомных странников, консервами; фуражом для конницы, боевым запасом для отражения возможного нападения врага на пути, обувью и обмундированием команды и распланированием всех этих палуб, кают, кубриков, трюмов и иных помещений для необычайного количества пассажиров, на которых никогда не рассчитывали эти корабли.

     Они создали тот разумный, твердый, ясный порядок, при котором в одну, две ночи смогли потом принять для спасения 136.000 людей, сразу покидавших Родину.

     Но какой энергии, какого постоянного, неусыпного труда стоило им провести эту трудную организацию великого отступления в то страшное время, когда почти никто уже не доверял друг другу, почти всеми овладевала тоска и безволие; когда красный враг стискивал свое багровое кольцо вокруг последней пяди белой земли; а любезные союзники – иностранные державы перестали оказывать материальную и моральную помощь, бросив белых героев на произвол Судьбы.

     Когда по горам, лесам и балочкам, за стеной на северной стороне, на корабельной, в Ушаковой балке, за братским кладбищем, в дубовых лесах II-го кордона, в укромных местах Малахова кургана, прячась от глаз Белого Победителя, но, чуя его близкую кончину, Севастопольские «красные» матросы, портовые мастеровые, «розовые» перебежчики обыватели, «зеленые» хищники и другие вредители Родины тайно собирались и шептались, как бы помешать кораблям выйти из Севастополя, как бы испортить их механизмы, открыть кингстоны, затопить на рейде, в порту, или даже в пути, что еще лучше, ибо тогда погибнут и бежавшие на них белые. Замышляли набросать мин у выхода в море, взорвать Инкерман, поджечь склады одежд и питания.

     Все эти злобные замыслы внутреннего и самого опасного врага надо было им тоже предусмотреть и изыскать средства, быстрые и решительные, для ограждения флота, порта и учреждений от их тайного нападения; создав верную, надежную и крепкую охрану из офицерских, юнкерских рот и Гардемарин Морского Корпуса, они спасли и отстояли в целости все части и суда и к утру 30-го октября 1920 года были в полной готовности к отплытию.

     У подножия образа Божьей Матери, рисовал я белые лилии по золотому фону на белой стене ротного зала вверенной мне кадетской роты Морского Корпуса.

     Октябрьское солнце сквозь громадные окна заливало белый длинный зал, сто тридцать железных кроватей, стоявших двумя стройными рядами, разъединенными новенькими белыми табуретами и ночными шкафами, бледно-янтарным светом.

     Из крайнего окна косой золотистый луч освещал прекрасный лик Богородицы и покоился на кудрях святого Младенца.

     Шенаев, - помощник ротного каптенармуса, сидя на корточках, растирал в горшочке масляную зеленую краску, которой я должен был расписать стебли и листья этих лилий.

     Работая у большого ротного образа, я отдавал распоряжения на завтрашний день, день торжественного переселения моих кадет из нижних флигелей в главное здание Морского Корпуса, только что приведенное в жилой вид.

- Вот здесь, Шенаев, - сказал я: - справа у образа Вы набьете дубовый башмак, в нем будет стоять ротный знаменный флаг, а слева набьете другой: в нем будет ротная хоругвь с надписью: «Вера, Верность и Честь».

     Далеко в конце спальни послышались быстрые шаги по паркету и запыхавшийся голос. Вбежал матрос-вестовой Директора и прокричал:

-  Где ротный командир? Господин Директор требует их к себе. Сейчас же. Поскорее!

-  Я здесь! – прокричал я ему: - иду сейчас!

Что такое? – подумалось мне: что за спешка? Случилось, что-нибудь с кадетами?

Привычным быстрым бегом, пробежал я длинную спальню, классный коридор, спустился на нижнее шоссе и добежал до строевой площадки. Навстречу мне по всему пути, поднимались в гору мои кадеты, согнутые под тяжестью тюфяков, подушек и ротной мебели, которые они переносили в свое новое помещение, чтобы с завтрашнего дня начать в нем свой новый учебный год.

     Через пять минут я стоял перед лицом моего Директора. Это полное, розовое, чисто-выбритое лицо с голубыми добрыми, жизнерадостными глазами, было красно, взволновано, сумрачно в эту минуту и потемневшие глаза беспокойно метались за потускневшим золотым пенсне.

-  Владимир Владимирович! – обратился ко мне Директор Корпуса: - остановите сейчас же переноску тюфяков и все это переселение кадет! Прикажите им укладываться срочно, спешно, без минуты промедления! Сейчас придет баржа. Всю ночь будем грузиться. А рано утром уйдем на линейном корабле «Генерал Алексеев». Объявлена эвакуация.

- Ваше Превосходительство! – вскричал я голосом полного отчаяния. – Но, быть может, это опять, как на Рождестве, только ложная тревога? Придет баржа и опять уйдет!…  Разве Крым не может больше держаться? Ведь клялся же Генерал Слащев: «честью офицера не сдам я Крыма». Да и Перекопский перешеек, Чангарский и Арбатская стрелка так сильно укреплены, они недоступны нападению; а II-й отряд судов под командой Контр-Адмирала Беренс на Азовском море – это сила. Не сдадут они Крыма, Ваше Превосходительство! Разрешите закончить переселение; почти все уже наверху, осталось самая малость! Я только что привел все в такой порядок, неужели надо все ломать и рушить?

     Совсем потемнело лицо Адмирала Ворожейкина:

-  Что вы мне говорите? – закричал он: - Вы не знаете положения на фронте!

Белые Армии повсюду отступают и движутся спешно к портовым городам, чтобы спасаться на пароходах. Генерал Слащев не может отстоять Крыма! И Морскому Корпусу приказано командующим флотом немедленно грузиться на баржу. Идите, В.В. приготовьте свою роту к погрузке, предупредите семью; я назначил Начальником Эвакуации Инспектора Классов Кап. I-го ранга Александрова (в будущем стал деканом Св. Троицкой Духовной Семинарии в Джорданвилле (ред.), у него получите все инструкции.

     Адмирал Ворожейкин ушел в свой флигель. С убитою душою, упавшим сердцем, побрел я к флигелю, где жили мои кадеты.

Увидя своих милых, живых кадет, по молодости своего детского сердца принимавших с интересом и даже радостью всякую перемену в их жизни, я пересилил и свою невыносимую боль сердечную и бодро давал им свои распоряжения по приготовлению к завтрашнему переселению… на линейный корабль «Генерал Алексеев».

     Долгие часы подряд на их маленьких спинах, ручных тележках  и носилках сползали с горы зеленые и серые тюки зашитого и увязанного обмундирования, обуви и белья и все это складывалось и громоздилось во флигеле и на дворе. Рота превратилась в багажную станцию. Вскоре к пристани Корпуса подошла громадная портовая баржа, пришвартовалась к ней и открыла корпусу свое огромное, кито-подобное железное пустое, темное чрево. На пристани расставили часовых кадет. На Баржу положили сходни. Устроили подъемные тали. Всех гардемарин и кадет разделили на грузовые отряды под командой старших, разослали по флигелям, столовым, классам, кухням, учебным кабинетам и в склады книг. Каптенармусы, служителя, сторожа, повара, женская прислуга и еще откуда-то присланные «пленные» весь вечер, всю ночь до самого утра укладывали «Севастопольский Морской Корпус» в темное чрево железной баржи. Железный кит наглотался до отказа учеными и учебными книгами и богатой беллетристикой. Астрономическими, физическими и химическими приборами. Кухонной и столовой посудой, тюками с бельем, сапогами, обмундированием, подушками, одеялами, бочками сала, клетками кур, петухов и уток, сундуками, корзинами, банками с консервами, картонками для шляп.

     Усталые и измученные грузчики закрыли это чрево тяжелыми люками и ввели по сходне последних трех коров. Все, кто мог, забылся кратким сном в последнюю ночь на земле Русской; а кто не смог, сидели тихо у себя дома и шепотом в полголоса вели невеселую беседу. Холостые грелись у очага семейного. Фонари догорали на пристани.

     По черной барже ходил часовой. Изредка мычали коровы.

     Погрузив ротное имущество и устроив кадет на ночлег, я пошел в свою квартиру во флигеле и вошел в свой кабинет.

     Это была просторная комната в два больших окна, выходивших на открытое море прямо на выход из Севастополя.

     Было уютно в моем кабинете; но не в эту ужасную ночь!

     Войдя в эту комнату, мною столь любимую, где прожил я счастливо с семьей много лет, увидел я хаос и разрушение.

     Сундуки, корзины, сяк-вояжи, ящики, картонки и тючки заполнили весь пол и заградили проходы; на диванах столах и креслах кучами лежали одежда и белье, и часть его еще сырая после стирки. Все женское население дома моего было в движении и с лихорадочной быстротой укладывало в сундуки и корзины все то, что было разрешено Начальником Эвакуации взять с собою каждой семье.

     Все остальное богатство, скопленное трудом многих, многих поколений, все эти вещи, к которым  привык с детства, в которые вошла частица души моей, вся эта красота любимых картин и близких сердцу книг оставлялась навсегда во владение врагу. Не по&