ВЕРНОСТЬ - FIDELITY № 144 - (2010)








The Founders and Board of Directors of The Metropolitan Anthony Memorial Society and the Editorial Board of "Fidelity" congratulate the Most Reverend Archpastors, Clergy, and Faithful of the Russian Orthodox Church and our dear Readers and Donors with the Most Glorius Holyday of Holy Paskha!


* * *

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу  * Glory to the Father and to the Son and to the Holy Spirit

Δόεα Πατρί καί Υίώ καί 'Αγίώ Πνεύματι




3.  TOWARD THE THIRD ANNIVERSARY OF METROPOLITAN VITALY’S REPOSE Protodeacon Herman Ivanov-Trinadtsati. Translated by Seraphim Larin

4.   ФОРМУЛА ДОСТОЕВСКОГО. Вадим Виноградов




8.   НОВАЯ КНИГА. Г.М. Солдатов

9.  НАША СТРАНА И   Н.Л. КАЗАНЦЕВ.  Г.М. Солдатов




Ввиду осложнения  здоровья главного редактора  выпуск «Верности» временно приостанавливается. Редакция выражает благодарность всем сотрудникам, присылавшим  из Отечества и со всех концов Земли свои труды, делавшим  переводы и дававших советы  для большей славы Господа Бога и борьбы против врагов Церкви.

Надеемся, что в недалеком будущем выпуск «Верности» опять возобновится.

С наилучшими пожеланиями, дабы Господь услышал молитвы притесняемых и страдающих православных христиан.

                                                                                         Ваш во Христе

            Ст. Антони  2010 –4- 4                                 Юрий Солдатов


To the Readers of “Fidelity”

Because of the Chief Editor’s health,  future publication of “Fidelity

is temporarily suspended. The Editorial Office extends gratitude to each and

every one of its esteemed contributors in all corners of the world for their

invaluable materials, translations, and suggestions, which they

generously offered for the sake of the greater glory of the

Lord God and in defense of the Church.

With heartfelt wishes and trust that the All-Merciful Lord may hear the

prayers of the oppressed and suffering Orthodox Christians.

                                                                                     Yours in Christ,

                                                                                       George Soldatow

                St. Anthony, MN.  April 4, 2010






Dr. Vladimir Moss

     Hieromonk Seraphim, in the world Boris Nikanorovich Yakubovich. He was born on August 13, 1891 in the village of Bolshiye Lopatikhi, Melitopol uyezd, Tauris province, into the family of a priest. He went to Simferopol theological school and Tauris theological seminary. In 1912 he entered the St. Petersburg Theological Academy. In 1914 he became a monk, and on October 4 was ordained to the diaconate, and on November 14 – to the priesthood. In 1916 he graduated from the Academy, receiving first prize for his candidate’s dissertation, “The Sources of the Life of St. John Chrysostom”, and was allowed to remain at the Academy and prepare for a professorial post. However, because of lack of funds, in May, 1917 he went instead to serve in the Alexander Nevsky Lavra. In November, on the recommendation of Bishop Seraphim (Lukyanov), he was transferred to the hierarchical house in Vladimir, serving as Metropolitan Sergius (Stragorodsky)’s personal secretary and chief clerk for the diocese. In this period he began to attract large crowds through his sermons, and in January, 1920 was appointed preacher in Vladimir. There followed a campaign against him in the local press. Fearing arrest, on March 27, Fr. Seraphim went underground, living with acquaintances, but not ceasing to serve in secret. His life was so difficult that he sometimes wanted to give himself up to the authorities. But his fears for the fate of those who had helped him stopped him from taking this step. In this period he also contracted tuberculosis. In 1932 he met Elder Isaac (Novikov), who after the closure of Sarov monastery was living with his spiritual children in the village of Tomilino, Kovrov region. Many people came to the elder, and he answered all their questions, amazing them by his clairvoyance. Soon a community of nuns and believing women gathered around him. He taught them how to pray and carried out secret tonsures. In 1932 Fr. Isaac died. Fr. Seraphim received his last confession and blessing to continue to serve and guide his spiritual children. Fr. Seraphim carried out this obedience. He also gave sermons and lectures on various subjects of an apologetic nature, such as the relationship between science and religion. There also exists a letter of his to Metropolitan Sergius in which he explains why he will not “come out to the comrades” because then he would probably be sent to a camp. On October 27, 1933 he served a pannikhida at the grave of Fr. Isaac on the first anniversary of his death. This attracted the attention of the authorities and between October 27 and 29 many members of the community, forty-five people in all, were arrested and cast into Vladimir correctional facility. Fr. Seraphim was accused of various crimes in relation to his leadership of the “secret monastery of St. Isaac”, as the investigator called it at first, later changing its name to “The Sisterhood of St. Seraphim of Sarov”. Fr. Seraphim did not hide his views and admitted his guilt. However, this recognition assumed the character of a sermon. “I thought,” he said, “that the only political order capable of ruling Russia was the autocracy – a monarchy headed by an emperor, the anointed of God. I did not regret the February revolution, since the preceding period of the imperialist war had shown that the government was incapable of ruling Russia, and was not capable of bringing the war to a victorious conclusion. In the period of the February revolution I saw with my own eyes all its negative aspects and finally became disillusioned with it. The October revolution that followed I was hostile to. Soviet power is the bearer of an idea that is diametrically opposed to my world-view, and I cannot be reconciled to it.” The lectures that were confiscated from him provided abundant material for the prosecution, and on February 22, 1934 Fr. Seraphim was condemned and sentenced to ten years in the camps. He was sent to the camps in Dmitrov region, Moscow province (1934-36) and then to Siblag in Mariinsk, Kemerovo province (1936-37). On December 25, 1937 he was arrested in camp and condemned for “being a member of a counter-revolutionary cadet-monarchist insurgent organization”, and was sentenced to death in accordance with article 58-11 as part of “The Affair of S.N. Nevsky, V.S, Kazansky, B.N. Yakubovich and others, Mariinsk, 1937”. The sentence was carried out in Siblag on January 13, 1938. In 1957 a fervent admirer of Fr. Seraphim’s, Hierodeacon James (Kapranov), wrote about him: “Crushed by the sorrows of camp life and exhausted by illnesses, not only were you stronger than many through your apostolic spirit, but your word poured strength into soul of everyone to whom it was addressed.”




Dr. Vladimir Moss

It is not known where Protopriest Nicetas (Illarionovich or Ignatyevich Rodionov or Ignatiev) was born. Once he was asked: “Is your homeland far?” “Far, where the vines grow – my homeland is there,” replied batyushka. “When the pilgrims went to Jerusalem, to the Black Sea, they spent the night with us.”

The hospitable house of his parents was always open for wanderers. Fr. Nicetas had a brother, Demetrius, who was eight years older than he, and their father used to explain his hospitality as follows: “I have two sons. Maybe they will have to go wandering…” That’s how it turned out, at any rate in the case of the younger son. Fr. Nicetas said that since his parents gave refuge to pilgrims, he himself was later hidden by kind people.

One old wanderer lived for a long time with his parents, and they buried him… Many years later, Fr. Nicetas would be secretly buried, at great risk, by those who gave him his last shelter.

Fr. Nicetas had a Christian upbringing; he said that he had been close to the Church from his young years, and declined from playing games: “The young people would go and play, but I – to the church…” From his childhood he read and chanted on the kliros, and learned all the services; the boy also read the Apostle, for which he stood on a bench.

Fr. Nicetas’ parents were called Illarion and Euphrosyne. They were tortured by the Bolsheviks – starved to death. They locked them in one of the rooms of their house and didn’t let anyone bring them food, telling everyone that they were ill. But the neighbours knew what kind of illness they had – they said that if they had had something to eat, they would have recovered.

Fr. Nicetas was apparently born at the beginning of the century. Thus when the revolution came he was 16 or 17. It is not known whether his parents were still alive at that time. He was caught by the reds with an appeal in his hands written by a starets called Jonah. The young man was taken to be shot, but on the way he lost consciousness and turned up in hospital, where a doctor he knew helped him to escape.

At some time in his youth, in the south, he met Archimandrite Seraphim and Matushka Catherine (Ilyinichna Golovanova). She was a nun in a monastery whose spiritual father was Archimandrite Seraphim, and had been raised in the monastery since her childhood. The future destiny of Fr. Nicetas was closely bound up with the destinies of these two people, although, unfortunately, we do not know under what circumstances their acquaintance took place. Perhaps it took place later, during his exile in Turkestan, where he was sent for refusing to serve in the Red Army. There were exiled clergy and bishops in Turkestan at that time. Fr. Nicetas met them, and, according to some information, it was there that he was ordained to the priesthood. They said that Archimandrite Seraphim was from some monastery near Tashkent. Perhaps Fr. Nicetas met him during his term of exile?

The exiles wanted to go to the mountains, where there was a place already prepared for them. But then they were scattered, and Fr. Nicetas remained alone. When his term of exile expired, he did not go to be registered, but set off from Moscow, where his brother Demetrius was, serving as a deacon. There also was Archimandrite Seraphim, who had come from Tashkent.

Fr. Nicetas said that during the time of his service in Moscow he twice held the robe of the Saviour in his hands; he raised it and showed the ark in which it was laid to the people. The robe of the Lord was in the Dormition cathedral, so did Fr. Nicetas serve there, or did he receive the holy object during a cross procession?

Fr. Nicetas was not registered in Moscow. His life there became more and more intolerable; they were searching for him, and at one point he had to save himself by jumping out of a moving tram. His position became especially difficult after the declaration of Metropolitan Sergius in 1927.

Fr. Nicetas’ name’s day was May 24 according to the old calendar – the feast of St. Nicetas the Stylite.

In Moscow there was a certain matushka who was nicknamed ‘dark’, that is, blind. Once for some reason she started to abuse Fr. Nicetas:  “Schismatic, schismatic, you’ve left Vladyka Sergius?! I’m going to Sergius now; he’ll come for you in a van and take you with him – you’ll serve with him!”

But Fr. Nicetas, without panicking, firmly explained that he would never serve with Metropolitan Sergius, adding:      “He goes round Moscow in a van by day, while I walk the streets by night…”

“What’s your name? Nicetas?” asked the clairvoyant matushka (she did not know his name).


“The Stylite?”

“The Stylite.”

At that point matushka as it were struck Fr. Nicetas on the head with the palm of her hand.

“So be a pillar of Orthodoxy!”

She had been testing him by reviling him as a schismatic…

It was during his time in Moscow that Fr. Nicetas got to know Bishop Maximus (Zhizhilenko), who had been consecrated to the episcopate with the blessing of Patriarch Tikhon specially for the Catacomb Church. They even rented a room together, but unfortunately nothing is known of their life together except the following tragic episode.

As they were returning home one evening, Bishop Maximus and Fr. Nicetas noticed a light shining in the windows of their room. This put them on their guard. “Something’s not right: there’s a light burning in the house, and our room is lit up…”

Fr. Nicetas went to the back door: the landlady, recognizing him, waved him away. It turned out that a search was taking place in their room: one policeman was rummaging in their things, while the other was dozing at the table. Fr. Nicetas tried to take Bishop Maximus away, but he decisively refused: “I have to go – my mitre and vestments are there!” He didn’t want to leave his hierarchical vestments in the hands of the police, so he went to the room and was arrested…

We don’t know whether this was the same arrest that brought Bishop Maximus to Solovki… But we know that on Solovki Bishop Maximus met the other Catacomb Bishops Victor of Vyatka and Nectarius of Yaransk. It was with the blessing of Bishop Nectarius that Fr. Nicetas was to carry out his service in Vyatka province…

This took place as follows. After Bishop Maximus’ arrest, they continued hunting for Fr. Nicetas, and it became impossible for him to stay any longer in Moscow. Archimandrite Seraphim was at that time in Yoshkar-Ola; and it was from there that Fr. Nicetas received an invitation to go to him. According to one version, this letter contained the advice to go to Kazan on his way, and meet Vladyka Nectarius. According to other versions, Fr. Nicetas first went to Fr. Seraphim in Yoshkar-Ola, and from there was sent by him to Bishop Nectarius in Kazan. “You go to Vladyka,” he said; “he’ll decide your course…”

Fr. Nicetas recounts: “I went to Kazan, and searched for the street, and the number of the house… I arrived – he was doing some carpentry. He was not tall, dressed in civil clothes and a jacket. “How can I find Vladyka Nectarius and see him?” “Right now,” he said, “you’ll see him.” He turned quickly – he was brisk, young, he’d only just left the Academy, He went up, put on his cassock, ryassa and klobuk, and said: “Here’s Vladyka Nectarius for you.”

Fr. Nectarius took his blessing and confessed that he felt awkward in front of Vladyka: “I took you for a novice…” “That’s nothing – I took you for a metropolitan…”

Fr. Nicetas was indeed impressive, good-looking. According to his spiritual children he was gifted both with good looks and height and a beautiful voice and hair…

Speaking about his voice: after the conversation, Vladyka Nectarius took Fr. Nicetas out of the cell to sing near the yard. When he began to sing, the neighbours began to run up and listen…

During their conversation, Fr. Nicetas said that he had not signed the declaration of Metropolitan Sergius and after that was subject to persecutions in Moscow, so that it had become impossible for him to stay there. “Archimandrite Seraphim advised me to come to you, Vladyka…”

“So go to Vyatka province,” said Vladyka. “Go to Sanchursk, live there, it’s a bit quieter…“ And Bishop Nectarius wrote a paper with approximately the following content: “I allow Protopriest Nicetas Ignatyevich to serve in all the Orthodox churches of Yaransk diocese…” (At that time there still existed Orthodox churches subject to Bishop Nectarius, which he ruled from Kazan.). “Vladyka, I just went to stay with Fr. Seraphim, just for two weeks…” Vladyka slapped him on the shoulder: “Perhaps for twenty years…”

His prophetic words were fulfilled twice over – Protopriest Nicetas spent, not twenty, but forty years in those regions…

Having spent the night with Vladyka, in the morning Fr. Nicetas went to Yoshkar-Ola, where a telegram, like the finger of destiny, came for him: in the village of Gorodishche they had seized a priest… He had to obey the Bishop and set off for the vacant place in Gorodishche, the more so in that he had failed to resolve his destiny in any other way: Fr. Nicetas had nowhere to return to. They used to travel by cart in those days; they found such a transport, and just as they arrived at Gorodishche the wheel fell off, as if it had been waiting just for that…

The villagers were overjoyed at the arrival of Fr. Nicetas; there had been an elder Miron in those parts who had prophesied: the hill of Gorodishche will be covered with velvet… And truly it was covered with people as if with velvet: parishioners came to it from all sides, both on foot and on horse, so as to delight in the services of Fr. Nicetas. During the service, they say, no one left the church, and at the end the people did not want to disperse, as if waiting for something… This waiting was characteristic of people who, it seemed, had been starved of a true pastor, who did not know how to act at this terrible crisis in Russian life. Fr. Nicetas gave everyone the advice not to join the collective farms…

But disagreements began with the second priest, Fr. D., apparently because of his jealousy. The wife of this priest even went to Vladyka Nectarius with some kind of complaints against Fr. Nicetas. She came into the Bishop’s cell without a scarf: “So.. go away,” said Vladyka. She waited and waited, and went in again, but again without a scarf – and the hierarch again drove her out.

At this time in the village of Tabashino they had constructed a new church, and the local fool-for-Christ used to say as he walked near it: “A new church, but no batyushka. There’s only one batyushka, a long way away – Fr. Nicetas…”

Then the brother-builders went to Vladyka Nectarius and asked that Fr. Nicetas be sent to them. The Bishop looked favourably on their request. But even at this new place Fr. Nicetas’s life was not without sorrow.

The warden of the church in Gorodishche demanded the return of the batyushka they had come to love; the priest who survived Fr. Nicetas, they said, got so angry that it even got to the stage that his kamilavka rolled over the floor of the church… They returned Fr. Nicetas to Gorodishche; but sorrows followed him wherever he went.

It was about 1929, and he began to be followed. The police attacked him; first two, then four fell on him. They tried to force him to cut his hair, but he didn’t give in. They struck his head on the bench, and he lost consciousness. When he came to there were blood-covered hairs all round him – he had been shorn… They didn’t even let him gather up his hair… But they let him go.

Fr. Nicetas continued to say: “Even if you’re down to your last shirt, don’t go into the collective farm…”

Once a GPU chief dressed in a sheepskin coat came to him for confession, to hear what the priest was teaching the people. Fr. Nicetas told him, too, not to go to the collective farm – the same as he told everyone at confession. But he felt something not good in this “confessor” and noted that he did not come up for Communion.

Two weeks later, Fr. Nicetas and Matushka Golovanova, who was his reader at that time, went to friends for a cup of tea. When they returned, batyushka did not go to bed. The bed in his room remained undisturbed. Batyushka himself told the story: “I sat down and kept on sitting, fur cap in hand, without undressing. I felt a pain in my heart – probably something was going to happen.” There was a knock at the window. “They’re coming to take me,” said Fr. Nicetas with conviction.

Matushka Golovanova went with a candle in her hand to see who the uninvited guests were. The door of the cabin opened outwards, and Fr. Nicetas stood behind the opened door in the hall. The “guests” hurled themselves from the street into the hall and suddenly found themselves in impenetrable darkness. “Oh, the candle’s gone out!” cried matushka. Go into the living-room - it’s light there.” As they went into the lit up part of the house, Fr. Nicetas left the house: he was quite ready for the arrival of the “guests” and he even had his outdoor clothing on.

“Where is batyushka?” asked the “guests”. “He’s been called for some need to Serkovo.”

They looked round the house. Batyushka’s bunk was undisturbed – when they had checked they went to Serkovo.

That was how Fr. Nicetas’ parish life came to an end. After serving a moleben in the church for the last time, Fr. Nicetas started a life of wandering. His heart told him that he would not serve in a church again in this life. And perhaps he shouldn’t?

Fr. Nicetas stayed sometimes for one night, sometimes for two, sometimes for a month. Matushka Golovanova went for some time to Kiknursky region as a reader; she had a cell there. She chanted on the kliros, and herself drew orphans to church chanting. This was how she educated them.

It was difficult until the war, then it became still harder. During the war there was a kind of break in Fr. Nicetas’ Vyatka life. Before the war he again went to Moscow, where Archimandrite Seraphim and many of their acquaintances were gathered. They had much to talk about… But it was impossible to stay long in Moscow, and the day came when Archimandrite Seraphim said to Fr. Nicetas: “Return to Vyatka.” “You know, I have no documents.” “There’s your document,” said Fr. Seraphim, pointing upwards with his hand, “- the Lord!”

It was impossible to travel in wartime without being checked; and this time guards were walking with torches from both ends of the carriage.

“The man checking me trained his torch on me,” said Fr. Nicetas. “I had no documents, only an icon of the Vladimir Mother of God hidden on my breast…”

The guard looked in silence at Fr. Nicetas for some time, while Fr. Nicetas looked at him… Those accompanying batyushka almost died from fear.

Then the second guard came up: “Well, why aren’t you checking him?” “All done, let’s go,” replied his comrade unexpectedly.

Everybody was amazed that they hadn’t checked them. Fr. Nicetas especially venerated the Vladimir icon of the Mother of God, and she saved him more than once…

But again it was impossible to avoid sorrows. On returning from Moscow, Fr. Nicetas discovered that there had been a search at his last refuge, some valuable vessels and white vestments that batyushka especially valued (they were prepared for his burial) had disappeared. The strain from his emotions was too much for him and Fr. Nicetas fainted and fell, and hit his face so hard that a swelling appeared which remained with him for a long time. Eventually he healed it by applying oil from a lampada.

Were there any days in Fr. Nicetas’ wandering life when he experienced no feeling of alarm and which he passed in peace? We don’t know of any, his spiritual children remembered only unceasingly anxious days. It goes without saying that the authorities were tormented with the thought that Fr. Nicetas was hiding somewhere in the region. Already all the other well-known catacomb priests had been arrested, including Fr. John Razgulin, otherwise known as Lisinsky from the village of Russkaya Lisa where he was born in about 1906-07. He had been ordained by Vladyka Nectarius in Kazan, but, because of his lack of knowledge and preparedness, had not been given the right to serve. Vladyka Nectarius had ordained him as it were in advance, for the last times, in case there was no one left who could give the Christians the Holy Gifts. It only remained to Fr. John to acquire the wisdom of priestly service; but, on his return journey from the Bishop, arriving in one of the villages on a feastday, when the priests went out for the litia, he, too, without the blessing of the Bishop, appeared next to them in priestly vestments, which greatly amazed the local inhabitants, who whispered: “Look, Ivanushka’s a pope!” Apparently the rumours spread quickly, and a little later the incautious Fr. John was arrested, which was the result of his disobedience to his Bishop. Fr. John Lisinsky was about ten years in prison and died already at the end of the 1970s, remaining a secret priest. But since he had undertaken to serve the Divine Liturgy without the blessing of his Bishop, he apparently did not have a big flock.

Also arrested was the notable pastor Fr. John Protasov, who was remembered with gratitude for many years and before his death in prison succeeded in transferring his flock to Fr. Nicetas. And Fr. Nicetas remained the only priest in the whole region – his single combat with the atheist authorities had begun.

The police in five regions searched and searched for Fr. Nicetas, but could not catch him. Every day he was conscious that they were after him. Only God, Fr. Nicetas and his spiritual children know what this cost him. But this spiritual unity of theirs was worthy more than life. “For us he was irreplaceable,” remembered his children. “For us he was a great elder.” But they added: “Like every man, he wanted to live…” And he said to them: “If our Church will manage to come out into freedom, if I will be able to come out of the house without hiding – don’t tell me immediately, I won’t be able to bear it.”

Fr. Nicetas found a temporary refuge with one widow in the village of Krutoi, Lisisnky region. At that time they were conducting a search throughout the village – they were looking for deserters. Stopping at the house of the widow, the searchers unexpectedly decided to display some uncharacteristic mercy: “Don’t go to her, we won’t trouble the old woman…” But if they had found the priest in her house, they would certainly have “troubled” her. All ages were suitable for prison, and there quite enough old people in the Soviet prisons – apparently old women presented a special threat for Soviet power… This was just one day out of thousands which brought this kind of alarm.

Another day, in another place, they were also searching for deserters. But when they failed to find them they decided to change from hunting men to hunting thrushes. There were shots, whose cause Fr. Nicetas did not know, he only heard them beginning to beat on their gates and shout: “Here!” How was batyushka to know that a shot thrush had fallen into their yard, and the hunters of me just wanted to take the bird to show what good shots they were…

Batyushka had an attack of nerves and was too frightened to remain there. So when a neighbour with children who lived about ten houses away came into the house, he took hold of her like a little child and said: “Take me to your house!” She took him to her shed, where they made a hole out of straw and put Fr. Nicetas there. He lay there for three months without straightening up; he just cut out a little chink with his knife to see the light, and prayed. The mistress of the house did not always bring him food; if she didn’t bring him bread, batyushka would remain hungry. After these three months he could hardly stand on his feet, he continually fell and could hardly comb his hair…

It was difficult to find a refuge for batyushka. Some feared to have him in their house, others were in a dangerous situation for one reason or another. On the house-owners there lay a particularly heavy burden of responsibility, and during the secret services, which took place, of course, at night, they usually didn’t so much pray, as watched. There were false alarms – but, alas, not always false. The secret had to be kept so strictly that, for example, if two people came to batyushka they were not allowed to talk to each other about it.

The situation was so dangerous that Fr. Nicetas’ parishioners decided to move him to another region 50 kilometres away, where they thought it would be less dangerous. But to move 50 kilometres was easier said than done. A simple matter of a walk by foot was turned into a complicated operation. Fr. Nicetas with his big beard was very conspicuous, so he had to pretend to be a hunched-up old man with a pile of bast shoes on his back going to the bazaar. The roads were covered by the police, so they had to go along a path through the fields of rye. Boys went out in front to see whether it was safe for batyushka and those accompanying him to leave the village. By the time the boys returned, two policemen were already on guard along the path; if batyushka had tarried just a little longer, he wouldn’t have got through…

But when they arrived in their destination, the village of Sobolyak, another difficulty awaited them. It turned out that the woman had invited Fr. Nicetas only in order to serve some kind of need, and not at all in order to give him a place to stay. Those accompanying batyushka, his devoted spiritual children, were so filled with sorrow at the prospect of leaving him that they couldn’t restrain their tears. “What are you crying for?” said the mistress of the house. “Take your batyushka back with you!” She was frightened of taking him. Now it was time to weep for batyushka, whose legs were covered in blood after the long and dangerous journey. He was too weak to return, and besides, returning was very risky. The woman’s heart softened when Fr. Nicetas foretold the return of her husband, from whom she had had no news for a long time: “Write down the date and the time, and make ready a parcel for the prison – your husband will be alive.” And indeed, after some time she received a letter from her husband, and he himself soon appeared with a wounded arm.

Fr. Nicetas returned to Sanchuk region and lived in a village nicknamed “Pig’s clearing” with an old woman. When she left the house, batyushka would lock it from the inside on hook, which the old woman would open on her return by pushing a stick through the hole. Once when she was away some people came up to the house and began to knock and push on the door: “It’s locked from inside, she’s not opening up – it’s obvious she’s dead!” Fr. Nicetas was standing behind the door holding the hook… Alas there were few in whose hearts were preserved the words: “I will not give the Mystery to Thine enemy…” There were far more who would give away the mystery than keep it; they would either make a denunciation or let the cat out of the bag. This woman suffered because of that.

One nun of the Catacomb Church, remembering that time, says: “Can a man living in freedom stand what a hunted man experiences…?” It is hard for us to understand now how real and terrible that threat was. 40 people suffered for Fr. Nicetas at one time (according to another source – 30 at first, and 10 later). Batyushka went from place to place, they couldn’t catch him, so they began to arrest his spiritual children. One woman was arrested just for giving him some cream. It seems that in her simplicity she didn’t think of hiding that from the persecutors. They tortured those whom they arrested, beat them, demanding the addresses where batyushka was hiding.

Among those arrested was Matushka Catherine Golovanova. She was arrested twice. The first time they came and tried to torture her to reveal where Fr. Nicetas was; two policmen dressed in civil clothes took her to the house which they had under surveillance – an elderly man and his wife were living there. On seeing matushka, they rejoiced, and the wife, thinking that matushka was accompanied by her own people, started to talk joyfully. Matushka couldn’t stop her because the police were careful that she not give her any sign. The woman gave away the secret of Fr. Nicetas’ whereabouts: “O Matushka, dear one, how are you? You know, we accompanied Fr. Nicetas like this: we hung a bag full of shoes on him and he went…” Matushka finally succeeded in winking at her, the woman stopped short. “Well, why have you stopped?” asked the searchers. “I remember nothing…” “We’ll lean on you now – you’ll remember.” They took off their outer clothing, under which, as under a sheep skin, was the inner wolf – policeman’s uniforms and guns. But it was already late, and the exhausted police wanted to go to sleep. One was dozing at the table, the other was at the threshold – he was evidently guarding the door to prevent matushka running away. Matushka waited and waited, then she opened a window and ran away. She was on the run for half a year, and then they arrested her again. “Well, then,” they said, “how did you run away?” “How? Well, they were sleeping and I thought: why should I simply sit here, I opened the window and left.” “You did well,” they said. But now they didn’t doze. They condemned all forty at one go (according to another source – thirty at the beginning). Matushka Golovanova was the chief culprit. They really gave it to her at the interrogation: many years later Matushka S. saw scars from the interrogations on her back.

They tortured them so much that some of them couldn’t stand it and revealed the addresses where they could find Fr. Nicetas; but it seems that the pursuers had so despaired of catching Fr. Nicetas that they didn’t believe them even when they told them the truth.

At the trial one woman in her simplicity said: “If you let me go, I’ll go to Fr. Nicetas again the same day.” Not believing her, they said: “We’ve been looking for him for so many years without finding him, and you’ll find where he is in one day?!”

They gave Fr. Nicetas’ parishioners sentences of many years in length. Matushka Golovanova was given twelve years, two of them in a lock-up…

While Fr. Nicetas’ spiritual children were going to suffer, he himself had another thirty years of suffering and wanderings ahead of him. And he was surrounded by the sufferings of the people; the war tormented Russia, their own Russian people tormented the Russian people. So often they would go up to door, enter as if they were the masters, say to the servants of God: “Time’s up!” and take them away, together with their last possessions…

Batyushka came to Shamakovo in Kiknursky region. The father and two sons were at the front, the mother of the house remained with the young children. They had taken everything away, so they boiled the tea and the soup in the mortar, they didn’t even have any spoons. The sated man is no friend to the hungry, but in this house batyushka was given a refuge – God preserved him…

And it was amazing that what the majority of the Russian adults had forgotten how to do – keep secret, the children in these families where Fr. Nicetas was concealed were able to do.

Later, when they were grown up and had preserved this great secret of love and faithfulness in their hearts, they rememberd how Fr. Nicetas had brought them up – he taught them about the life to come. He said to the children: “If I didn’t believe in the future life, I wouldn’t be hiding, but would go out onto the street and walk, or go by car… This temporary life passes, and however long you live you’ll have to answer at the Terrible Judgement. These are only temporary sufferings. Let us endure. Prepare yourselves – perhaps you’ll have to suffer.

At confession he insisted: “Be meek and humble, do good works” – and they received these instructions with all their heart, both his big and his small spiritual children. The seed fell on good ground, and these words did not remain simple words. There are no meeker or humbler people in Rus’ than the children of these secret batyushkas, the children of the True Orthodox Church. And there are no firmer, more unshakeable people in Rus’ than they.

Fr. Nicetas loved to joke, especially with children. He loved to read verses; the kids would come in and batyushka would meet them:

            There was a fight in the yard,

           The bull fought with the pigs.

                         The chickens went onto the attack –

A bloody battle began!


     There were verses on more serious themes, about Lenin and Stalin:


               They’ve lost the whole of Russia,

                                                                                               The two mad fools…



And so Fr. Nicetas went from house to house in that most terrible time. He lived in one family where he served in a hut which the neighbours passed on their way to get water. The service was going on while behind the wall the neighbour’s bucket was tinkling as he went towards the well. The owners just couldn’t understand how they hadn’t been caught. Batyushka did think of settling with an old woman from his parishioners. But the enemy was everywhere; her sister was caught and sentenced to ten years for refusing to vote. He had to leave again…

It is known that Fr. Nicetas did not allow people to enter the collective farms or to vote. One could say: did he not demand too much from his spiritual children, if they were threatened with prison for that? In our lukewarm time we have different ideas, and it’s not done to remember the example of St. Sophia, who blessed her three children to torments for Christ. That was the position of Fr. Nicetas and other catacomb priests. It looks strange when compared with the mass of Soviet clergy, who from the ambon blessed their children to go and vote, so as to give their voices for the communists, for “the ideal man” – Stalin, who blessed their flocks to lie and be hypocritical without limit, and to carry out all the demands of the antichristian authorities… They will say: Fr. Nicetas and those like him were strict! But did they really love their flock more, did they really care for it more when they blessed the Russian people to deliver themselves into the most fearful slavery that has ever been seen on earth?

The absolutely rightless Russian slaves laboured on “the great constructions of communism” until they fell dead. These same slaves, turned into living frozen skeletons, mined gold in the mines of Kolyma in 50 degrees of frost and looked for opportunities to cling to the boxes in which the bosses warmed themselves at the stoves, so as to gulp down, if only for a moment, the warm air, getting in return for that gulp of warmth a kick up the ass… In earlier historical periods, the learned historians tell us, masters valued their slaves and took care that they were well-fed. But there was no point in these masters feeding their slaves: in place of the one who died of hunger several more would come…

And one of the forms of this unheard of slavery was the collective farm.

One of Fr. Nicetas’ parishioners left the collective farm. They arrested her and began to ask her about everything: why she didn’t go to the elections, why she didn’t go to the church. That [Sergianist] church was necessary for the Soviets – to make them obey Soviet power, whose herald it was.

They gave her eight years, although she had four children. The person who took her away from her children received half a pound of oil. But the workers on the collective farm worked without being paid. The milk went to the milk factory, and the oil – to the executioners and above – to their bosses and the bosses of bosses… It was real slavery; which was why they persecuted those who did not want to enter slavery so cruelly And in spite of the fact that those on their own were threatened with prison, the collective farm-workers envied them and said: you live like tsars… Although there was not much to envy: they didn’t let the cow of the private worker into the field, he had to pay 200 working days for the right of keeping a goat.  It came to the point that in one village the president even said to one person who did not want to enter the collective farm: your land is not yours – it belongs to the collective farm; don’t you dare to cross the threshold! If the old house was destroyed, they didn’t allow them to build a new one or even repair the old one. They had to lay new foundations or replace rotten blinds secretly, at night. Once Fr. Nicetas’ parishioners nevertheless succeeded in building a new house, and they had to roll it onto the site of the old one – as if it had always been there.

They will say: Fr. Nicetas was too strict, insisting that his spiritual children did not enter the collective farms and kept their individual holdings. Yes, on the background of the general mindless obedience the refusal to enter the collective farm was a podvig which involved the bearing of sorrows, sometimes up to prison and death. But did not those who blessed the Russian people to obey the antichristian authorities condemn them to worse sufferings even here on earth, not to speak of eternal life? And what if all the batyushkas – or at any rate the majority of them – had acted as Fr. Nicetas did? It would probably have been harder to drive the Russian people into this yoke: after all, the people were waiting for the decisive word of the Church. Nevertheless, there were many Russian people who put up a firm spiritual resistance to the violence of the satanists. Of course, these spiritually strong people were able to find for themselves true pastors, but, on the other hand, you could equally say that it was precisely these true pastors who nurtured and educated such a strong flock.

Only gradually did the renovationist clergy re-educate the Russian people, training them all to think that for the sake of the preservation of life one could surrender one’s faith – and as a result the people lost both faith and life… “He who wishes to save his life will lose it; while he who loses his life for My sake and the Gospel’s will save it” (Mark 8. 35).

In her childhood Matushka S. had a friend, who once went to a neighbouring village and did not return home. Matushka went to look for her; someone told her that the police had taken the girl in the field and put her in a tarantass. They let her out five days later. On meeting Matushka S. the girl said:

“Don’t give the impression that you are friendly with me…”

“What happened?”

“Oh, what happened!”

Then she said that for three days and nights they had not let her eat or drink or sleep, and every night they interrogated her. They asked her: why don’t you join the collective farm, why don’t you marry, why don’t you go to church? This concern that citizens should visit the sergianist church was very characteristic of Soviet power. And do you know such-and-such? they continued to interrogate her. When she replied: “no” or “I don’t know” to all the questions, they threatened her that they wouldn’t let her out until she had signed that she would point the finger at such-and-such and such-and-such. The young victim, who was in her nineteenth year, couldn’t hold out and signed, and now she was frightened of speaking with her friend.

The investigator appointed a place of meeting in the thickets by the river, saying that a piece of paper or a cloth attached to a branch would signify the place. When she came for the meeting, she said only one thing:

“I know nothing, I don’t know them…”

“But you know such-and-such, and such-and-such. Go and listen to what they’re saying!” were his instructions.

Unable to endure such a life, the girl got a passport and went to her aunt, where she joined a sewing factory. After some time her mother went to see her daughter. But on the first evening a policemen appeared to check her documents.

“Well, stay for a month,” he said kindly.

Exactly a month later he appeared again. Unable to leave again, the frightened woman, knowing what this meeting held in store for her, tried to hide under the bed, but even there the policeman spied her out and ordered to come out.  And he led her, knee-deep in the snow, saying all the while:

 “Oh, I’m so sorry for you, the way you’re walking…”

Pity did not prevent this state criminal from being incarcerated in Perm. During the interrogations they kept asking her:

“What is your faith?”

“I’m an Orthodox Christian.”

“So you’re Orthodox… No, tell us what faith you adhere to.”

“I believe in the Lord Jesus Christ…”

“No, what is your confession of faith.”

The poor woman couldn’t make out what they were wanted from her and finally she blurted out:

“I’m a True Orthodox Christian.”

“There – you should have said that long ago!”

They gathered from her that she belonged to the Tikhonite tendency. They gave her ten years. Such charges as: belonging to the True Orthodox Church of the Tikhonite orientation still produced long sentences. In 1958 a nun of the Catacomb Church was condemned on such a charge, and there were many like her.

At the same time that they were condemning the mother of the girl to ten years, they also took her acquaintance. The investigator began to ask:

“Well, tell us: did you go to secret batyushkas?”

“But she went to your place and received communion in your place,” suddenly said the woman.

The investigator laughed. Some time ago he had gone to a village, claiming that he was a secret priest and, what is more, the son of the Tsar, Alexis Nikolayevich, who had supposedly been saved and received priestly ordination. When some trusting visitors decided to fast in preparation for communion, the mistress of the house said:

“You sleep here, and batyushka over there in that room. Don’t disturb him, he’ll be sleeping the whole night… The women couldn’t stand it, after a time they looked through a crack in the half-open door – they very much wanted to see how the holy batyushka was praying, and to be joined to his prayerful spirit… But “batyushka” wasn’t at all thinking of praying, he was in deep sleep, spread-eagled over the whole width of the bed.

“Let’s not receive communion from him, something’s not right here…” decided the women.

The “batyushka’s” purpose was to find out who went to the secret Church. For this, as we can see, he didn’t shun any means.

In the house where Fr. Nicetas was living the mistress’ son had returned from the army; the boys and girls were walking together; the mother suddenly saw that her son was being taken by two unknown men into the rye field. She was frightened, her heart missed a beat. Not far away she noticed a van. It turned out that the bosses had come and were trying to persuade her son:

“You’ve served in the army – now you’re a Soviet person. Now they’ve released the 58-ers, watch your mother, she’s an elderly person – see whether a man with a knapsack comes to her…”

The young man told all this to batyushka. He advised him: when they come the next time, ask them how much they will give you for this. When the son did this, they replied: 

     “We will show our gratitude.”


     The young man couldn’t stand it: “No, I won’t accept the lot of Judas!”


     They left him… But it was already impossible for Fr. Nicetas to stay in the house, which was being watched by the police.


     And so once again Fr. Nicetas was living in a shack, sometimes in a store-room. Or they would section off a small room…


Once at Pascha Fr. Nicetas was serving in a narrow little store-room, half of which was curtained off. During the Paschal service the priest has to change his vestments, and Fr. Nicetas couldn’t do this without an assistant. He remembered a service in a big Moscow church where the choir alone numbered 70 chanters, - all the circumstances of his long and much-suffering life appeared in a flash before his mental gaze, - and Batyushka fell onto the altar and wept – as an eye-witness remembers – like a child… But Batyushka was immediately consoled, for the Saviour appeared to him at that moment and strengthened him. He ordered that this incident should not be related to others until after his death…

While ahead of him there were still more temptations.

One night the neighbour’s house was on fire. The people gathered to look, as in a bazaar. Batyushka’s frightened spiritual children ran up and asked the mistress of the house where batyushka was. She didn’t know. It turned out that batushka was in a shack, not knowing how he could get out when the people were all around. The neighbouring shack was already on fire, the sparks were flying; it was only 200 or 300 metres to the wood. Batyushka gave his devoted parishioner the church utensils; they finally plucked up courage to leave. Some thought that they were leading out an old man, others – that it was Fr. John Lysinsky.

It was winter; they buried the suitcase in the woods in the snow; they wanted to go on on skis, but batyushka couldn’t. The parishioner’s family went home from the fire and began to call out to them in the woods: they thought that he had been captured. Fr. Nicetas said: 

     “Go to the neighbouring village, tell them that I wasn’t in the fire, I was with auntie…”


     “What do you mean: you weren’t in the fire, your whole back is burnt…”


     Later there were many rumours about that fire. The women gathered together in a huddle and put the question straight:


     “Tell us, who was with you?”


Batyushka went fifty kilometres away. His spiritual children who remained in the previous placed did not dare even to ask where he was… They were afraid to pronounce his name aloud.

Yes, the 58-ers were released, in the big cities a “thaw” took place, a new generation of Soviet people grew up, a far more carefree generation that the previous one, and it seemed that those who were still alive from the older generation could begin to live more freely. And only for Fr. Nicetas and his faithful children did not consolation come. Many people began to come to him, once nine people at once – such meetings could not remain unnoticed. Fear for batyushka began to grow in the hearts of his children; Matushka Golovanova, who had already been released for some years now, was also worried. She wrote to batushka that it was time for him to change his flat, and he began to prepare to leave. But the owners of the house were very much against his moving, and detained him almost by force. Perhaps they liked having such a remarkable peson with them; besides, he received many parcels.

At the feast of the Annunciation there was a service, and on the next day (fortunately, not on the feast itself, when many people came), the president, the accountant and the party committee arrived. They noticed a lamp and a man’s hand pulling the curtain to in the uninhabited part of the house where Fr. Nicetas lived  And in the inhabited part they came upon a woman they didn’t know, one of Fr. Nicetas’ parishioners, who said she was a seamstress. Without wasting time to work out who she was, they began to break down the door – it was sealed from the house, and the entrance was from the courtyard.

Fr. Nicetas was hiding in the basement, in such a shallow space that he could only lie down in it. The accountant looked into the basement and saw a grey-haired old man lying there. And again, as in the train, an icon of the Vladimir Mother of God was on Fr. Nicetas’ breast…

The clerk slammed the hatch down and said: “Nobody there!”

Many years later, he explained his action thus: “I didn’t want him to..” – and here he added a strong expression – “on my grave…”

The visitors took two or three suitcases with ryasas, some lengths of good material, a Gospel in a golden setting, an altar cross with some precious adornments and some crosses to be worn on the breast. Although the police were informed, the investigation proceeded slowly. Perhaps they shared that which they had plundered amongst themselves, for only a part – and not the most valuable part – was displayed in the village soviet, as if in a museum. Some foreign balsam was displayed for all to see, but the altar cross, for example, had disappeared…

Now, of course, Fr. Nicetas’ landlords who had so insistently detained him earlier, immediately asked him to leave. By this time batyushka was old and sick and moved with difficulty, and he had nowhere to go – everyone feared to take him in. He spent some days in an uninhabited house, then with an old woman, until that same parishioner who had led him out of the fire found him. They had to go many kilometres, but batyushka was exhausted and could go only three houses away. After asking the old woman to shelter him for a little longer, the parishioner went off in search of help. This time six people came – four men and two women. They were ready to carry batyushka and had made a stretcher. When batyushka came out to them and saw the stretcher he said:

     “What kind of boards are these?”


They explained that they were going to carry him, but he refused outright.  They set off on foot; one went in front as a scout while the others supported batyushka on both sides. This was after the Annunciation, at the wettest and muddiest time of the spring thaw. And they went at night because they feared to go during the day.

Batyushka’s legs just wouldn’t carry him, and they managed to go only about two kilometres before stopping in an uninhabited village. While batyushka was resting on some straw in the bath-house, the others tried to construct a raft made out of logs from another bathhouse. But batyushka also refused this method of transport. So they had to walk…

It was eight or nine kilometres to the next village. They stopped in an uninhabited house – to get into it they had to break down the fence and take away the roof. They found some coal and burned it, so as to get at least a little warm without drawing attention to themselves with the smoke. It was so cold that after putting on his boots on his soaked feet, one of the men stamped up and down on the same spot for half a day “like a physical culture instructor”.

When they finally got to the first big settlement, from where they hoped to take batyushka out in a car, it turned out that the place was full of police – apparently they had begun to look for batyushka. Fortunately, the wind had broken the wires supplying electricity, and under cover of the darkness into which the village had been plunged they were able to take batyushka down the streets. But where to go – that was the big question. And once again Fr. Nicetas had to take shelter in a shack. Only the mistress of the house knew about this, the rest of the family, which included one of the bosses, suspected nothing. They made a nest for Fr. Nicetas in the straw of the shack, where the tormented sick man had to spend a week until his children could find a car with a reliable driver.

Finally, Fr. Nicetas was taken to where he spent the remainder of his life until his death in 1974. Surrounded by care and love, he could rest a bit… But his illness became worse. He tried to hide his increasing sufferings, because he knew that his death and burial would impose a heavy burden on those giving him shelter. How and where were they to bury a man whom, according to Soviet power, was not supposed to exist?

For many years Fr. Nicetas commemorated Metropolitan Peter of Krutitsa, Archbishop Victor of Vyatka and Glazov and Archbishop Nectarius of Yaransk. And not having certain news of their deaths, he continued to commemorate for some years after their deaths. But then he was for a time without a bishop to commemorate. This naturally worried him. But in about 1955 he came under the omophorion of Archbishop Anthony Galynsky-Mikhailovsky. This took place as follows.

When Matushka Catherine Golovanova was put in the camps, she got to know a woman called Daria Pavlovna, and through her she got to know about Archbishop Anthony. Daria Pavlovna was serving an eight-year sentence and had been arrested at the same time as Archbishop Anthony, with whom she had prayed in the same house. Their places of imprisonment were not far from each other , so somehow they were able to correspond, putting little notes in holes or under logs. And Vladyka greatly consoled and strengthened Daria Pavlovna with these notes.

When Matushka Golovanova returned from the camps, she of course told Fr. Nicetas about the remarkable Catacomb hierarch. Her information was confirmed by the Catacomb batyushka Fr. Athanasius, who had returned from exile. He had served three sentences of eight years, five years and three years. He had been ordained to the diaconate by Archbishop Nectarius before the declaration of 1927; and since he had refused to sign the declaration he had been immediately arrested. On being released, he went to Vladyka Anthony in Armavir and received ordination to the priesthood from him. Since the authorities knew about him, he did not have to hide as much as Fr. Nicetas did, and batyushka sometimes went to Fr. Athanasius for help. Once a sick girl had to be united to the Church. She couldn’t be taken to Fr. Nicetas, nor could batyushka, who was also sick, go to her. So he ordered that Fr. Athanasius be invited. Fr. Athanasius was able to go long distances around – for example, to Kozmodemyansk. So whoever could not go to Fr. Nicetas went to him.

So through Fr. Athanasius Fr. Nicetas came under the omophorion of Archbishop Anthony, and he now commemorated Metropolitan Philaret, first-hierarch of the Russian Church Abroad, and Archbishop Anthony.

Another of the priests under Archbishop Anthony was Fr. Gurias, a good-looking, dark-haired priest who had served ten years in the camps. He had a family and lived after the camps in Kozmodemyansk. He was ordained by Archbishop Anthony. He lived openly, was very firm in his faith, but was condescending to those who had fallen. He once received the secretary of the village soviet with his wife, saying:

     “They’re getting old, who can I not give them communion?”


     Once, on entering a small town, and seeing that a house was full of people, he began the all-night vigil with a sermon:


     “You don’t know me, or to what Church I belong. I want to explain.”


    Then he explained, citing passages from the Old and New Testaments.


According to the witness of those who knew him, at the end of his life, in the middle of the 1980s, he was killed in a hospital, where he was given a treatment from which he died. Matushka Golovanova greatly valued and loved him.

Matushka herself had been raised from childhood in a monatery, becoming a nun with the name Catherine. At the age of 21 she was forced to leave her monastery destroyed by the Bolsheviks and went round the village churches as a chanter – she was an excellent choir leader. Her bishop (this was before the Church descended into the catacombs) blessed her to give sermons. According to the witness of those who knew her, she understood even the most complex church questions, and even, so they say, was able to reply to questions on any church theme. She herself said of herself that she ate more books than bread. She was Fr. Nicetas’ support during his suffering life; he respected her and listened to her opinions. Learning about Vladyka Anthony in the camps, she later went to him, was tonsured into the mantia by him with the name Antonia, and thus became, not Matushka Catherine or Aunt Katya, but Matushka Antonia. Vladyka Anthony himself said about her: “She is like a pillar with you stretching from earth to heaven.”

When the six had to accompany Fr. Nicetas from the dangerous place during the spring floods, one of them set off by train to Matushka Antonia to tell her about the catastrophe. When she got on the train she was so nervous that she shook; but tiredness took its tool and she dozed off. At this point it seemed to her that someone was bending over her and whispering that everything was alright with batyushka. When Matushka Antonia heard what condition Fr. Nicetas was in she was at first very worried, but on hearing about the incident on the train she calmed down and calmed her visitor. And truly, although they had to undergo many labours and suffer many sorrows, everything ended well.

Matushka Antonia died on August 17/30, 1979, already after the death of Fr. Nicetas.

One who also received the monastic tonsure from Vladyka Anthony was Matushka S. With the blessing of Fr. Nicetas, she was appointed to carry the Holy Gifts. She carried out this very responsible duty for 28 years. She always carried the Holy Gifts in a dry form.

Once someone they summoned the old woman: “She hasn’t communed for 30 years and is approaching death.” The old woman wept from joy. On the return journey she had to run and almost missed the bus, there were absolutely no roads. But it seemed to Matushka S. that she was travelling on a flat road because the old woman was praying for her. On other occasions they led her to some villages where the old women had also not communed for 30 years. And here also after receiving communion they did not live long – it was evidently God’s will; they received communion, and God took them. Matushka S. read a Lament over sins (the blessing of the community of the Three Hierarchs on Mount Athos) to them, and they sent their confession with her in envelopes. Once she was sent by Fr. Nicetas 30 kilometres to a certain village and then some more kilometres on foot by a big circuitous route.

Fr. V. was a spiritual son of Fr. Nicetas. He distributed the Holy Gifts while still a reader. Once he came to Fr. Nicetas, who told him that he was now under the omophorion of Vladyka Anthony. Later, with the blessing of Fr. Nicetas, he was ordained to the priesthood by Vladyka Anthony. A few years later, Fr. V. had to receive Fr. Nicetas’ flock.

The last days of Fr. Nicetas, besides his fears for his spiritual children, were darkened by another sorrow.

The sick man, who could not leave his refuge, was also unable to see Vladyka Anthony, and he gave his confession to Vladyka only through Fr. V. Vladyka awarded him with the mitre and showered him with prosphoras; and when he heard that Fr. Nicetas could not come to him he intended to visit him himself in order to tonsure him and raise him to the rank of archimandrite.

The date of Vladyka’s arrival was already decided on; everything had been collected for the journey, his vestments had been packed and a telegram had been sent to say that guests were expected. (Of course, it was impossible to announce his arrival directly; it had to be done in an allegorical form.) However, this telegram was interpreted incorrectly by the women who received it. They were frightened at the prospect of the arrival of unknown guests and, without saying a word to Fr. Nicetas, immediately sent a telegram telling them not to come. When Fr. Nicetas heard about this it was already too late, and a fitting moment for the journey did not present itself again. So the two men never met.

And then Vladyka Anthony’s name was besmirched by a slander. People said that he was a name-worshipper, although Vladyka had in fact fought against this heresy, for which the name-worshippers in the Caucasus had refused to recognise him. But when Fr. Nicetas heard these rumours, living as he was in almost complete isolation and not being able to check them out, he did not know what to do. Being on the edge of death, he did not know to whom to entrust his flock. Fr. V., his spiritual son, was under the omophorion of Vladyka Anthony, and Fr. Nicetas did not know whether to satisfy the request of his flock and hand them over to him.

Fr. Nicetas served his last service, a moleben and akathist to the Mother of God, on the feast of the 40 martyrs, March 9/22. He decided to take refuge in his sorrow to the Mother of God, who had always helped him out of all difficult circumstances.

“Let us ask the Mother of God what path she indicates for us. I as a man can go wrong. She has preserved me throughout my life,” said Fr. Nicetas.

They placed the lots behind an icon of the Vladimir Mother of God, one for the priests under Vladyka Anthony’s omophorion, and the other for those who did not recognise him. Then they took one out after prayer – it indicated the priests of Vladyka Anthony.

The next day it became clear that Fr. Nicetas’ end was near. They summoned Fr. V. He was at that time on quite a long journey confessing and communing the faithful; but, although he had not completed all that he had to do, he suddenly felt that he had to return home immediately. There they were waiting for him with the news that batyushka was dying…

When Fr. V. arrived him, batyushka told him to accept his flock, many of whom were present there. The priests managed to talk about the most important thing, then Fr. Nicetas did confession and received communion. He sat down, embracing Fr. V., and leaning closer and closer to him. They put him to bed and he seemed to doze off… After a time they noticed that he was departing, and Fr. V. began to read the prayers for the departing of the soul. He died very quietly. This took place on March 12/25, 1974.

They had to bury Fr. Nicetas… They dismantled the floor in one of the rooms in which Fr. Nicetas died and hastily dug out a grave for him under the floor. His parishioners came from the backwoods to say goodbye to their batyushka. There were so many of them that the neighbours were begin to notice something. They had to hurry. They made a coffin for batyushka and to the whispered chant, “With the souls of the righteous who have fallen asleep…”, they lowered him into the grave. Of course, the mistress of the house was especially worried, but they calmed her, saying: “Have no fear, the Lord preserved him for 40 years, he’ll preserve him now.”

There was no reason to fear. The burial was carried out without interruption and the house was put back in order. At night the mistress of the house clearly heard angelic chanting in the place under the floor when Fr. Nicetas was buried…

For nine months Fr. Nicetas remained under the floor. Then Vladyka Anthony ordered that his body be taken to the cemetery, which was done late in the autumn.

(Source: “I vrata adovy nye odoleyut yeyo…”, Suzdal’skiye Eparkhial’niye Vedomosti, N 4, June-July, 1998, pp. 32-40; N 5, September-November, 1998, pp. 35-40; N 6, December, 1998 – February, 1999, pp. 37-40 )





Protodeacon Herman Ivanov-Trinadtsati

Translated by Seraphim Larin

It has been three years since our kind and Blessed Metropolitan Vitaly passed away. Three years since the Russian Overseas Church has been without a head. Our Abba, our Helmsman has gone to the land of the righteous without leaving a successor. Also gone is our Hodigitria (Pathfinder). The Miracle-working Kursk-Root Icon has come to be in the hands of the unchaste, and serves as small change in the hands of patriarchal dignitaries conducting shameful games.

It is in this setting that the remaining true Overseas faithful - like a blind kitten - have been roaming for three years, unable to extricate itself from this situation, which it has found itself inadvertently. Although in point of fact, it would be quite simple to find a way out…

Three years – a period that may not appear long, and yet it seems not that long ago that things which were unthinkable within our Overseas Russian Church, have today become mundane… One can hardly believe one’s eyes and ears…

And so, on this mournful anniversary of the death of the last Hierarch of the glorious Overseas Church, let us remember his love that he had for the Kursk Icon of the Mother of God. Let us recall the eloquent words he used in portraying Her significance to all the Russian people, and in particular, to the whole Russian Émigré. Let us remember that as the real Guide at the head of the White Exodus of the Russian army under the command of General Baron P.N.Wrangel, it abandoned the borders of Holy Rus, which were seized by the Red atheistic savages. Let us bring to mind how the youth Rostislav – future Metropolitan – together with the valiant Army, abandoned Russia forever and how he carried memories of Her in his heart till the day he died. This separation with his native land, left a permanent impression upon his mind and consciousness, and Vladyka Metropolitan always related with trepidation how his young soul suffered over this immense world scale event.

Let us call to mind, how the holy Icon accompanied the Hierarch when he visited his flock, scattered over the 5 continents, and how he preached on the theme of the Icon, about its meaning, significance and what it imposes upon us. These sermons were never simple oratorical exercises, but always carried a deep instructive meaning, which revealed our memorable Metropolitan’s outstanding qualities of a remarkable preacher, subtle psychologist, and sensitive pastor, ideological and principled hierarch.

Vladyka taught that there can not be the minutest deviation from Christ’s truth in His Church, because when a person commits this, he inevitably places himself on a pernicious path – path of destruction – from which escape is possible only through repentance, but repentance in this world.

In reviewing the various deviations in the history of the Orthodox Church during the past century, Vladyka Metropolitan pointed to the secular, Gregorian calendar that was introduced by the Constantinople Church in 1923, which split the Church - to this very day - into the so-called New and Old Calendarists. The other significant deviation and strong attraction was the emergence of the heresy of ecumenism and the entry of the Orthodox into the World Council of Churches. All our past three First Hierarchs, standing firmly before the Kursk Icon of the Mother of God, safeguarded us form such a step, “and I, being the fourth First Hierarch of our Church, with a deep and sincere conviction – and not only by inheritance – humbly join in the pronouncements of my departed predecessors. In my personal opinion, I cannot believe that there is grace among the hierarchy of the Moscow Patriarchate.

In his dialogue on the 700th anniversary of the miracle-working Kursk-Root Icon, Metropolitan Vitaly elucidates as to why the MP presents itself as a temptation that is perturbing all of us: “She troubles us inexplicably because outwardly she is flesh of our flesh and ostensibly speaks the same language we do. However, they have gone out from us and ceased to become part of us; we speak the same Russian language, but we disjoin in principle; the words are the same, but the meaning is different with a completely different ultimate aim – how to move towards salvation”. “Standing in front of the Blessed Mother of God” continued Met.Vitaly, “who we firmly believe to have been sent to us by our Savior, and who immigrated with us some 75 years ago to be specifically our Pathfinder, can we now imagine that the Mother of God would suddenly begin to lead us toward the unification with the Moscow Patriarchate that is hopelessly bogged down in heresy and lies”. A very perplexed Vladyka concluded: “This cannot be so! Such a thought borders on blasphemy!”...

It has been 14 years since the Metropolitan’s exclamation, and this thought – bordering on blasphemy – has become a bitter reality. The erasure of everything that ROCOR stood for was an act of straight out blasphemy, while the travels of the Icon “to its historical Motherland”, which we are presently witnessing, is an act of blasphemy. At the same time, we must reiterate in the most definite manner that we are not referring to the ordinary faithful who have come in their thousands to venerate the holy Icon, but about the top echelon, which should not be confused with everyday Orthodox people. For three-quarters of a century that the Icon sojourned with the Overseas Church, it has acquired a special “aroma”, and now to see her without the head of the Russian Army – General Wrangel – by her side, but with KGB Lieutenant-Colonel Putin, involuntarily offends the eye. Likewise, to witness our humble First Hierarchs devotedly praying before this Icon, and then to observe the triumphant Goondaev alighting from a plane with a look of gloating delight, and holding the Icon high above his head with his bare hands, as though he was some footballer lifting a cup in a victory sign at some championships. Apparently, the MP doesn’t teach that sacred objects should be held with gloved hands, shawl or tippet, while it turns out that over the past few years they forgot about this even in the ROCOR (MP).

Blasphemy occurs when there is a constant bowing to Mammon, crawling before various “generous philanthropists” from the nouveau riche. Whereas the awarding of the highest award of ROCOR- “Znamenski” decoration of the first degree - by “met.”Hilarion to none other than to Goondaev himself, is a clear act of madness that is devoid of all feelings of shame. Besides, since when did ROCOR commence handing out decorations?... obviously there are no limits for sullying everything that’s holy for the sake of pleasing the new masters.

This is how over a few short years, the Church of Metropolitans Anthony, Anastasius, Philaret and Vitaly, has turned into. Is She still the Russian Overseas Church? Let every person respond according to the measure of his or her own conscience.

Meanwhile, let the small remnant that didn’t surrender to the Overseas Church, preserve the memory of our Fathers-Founders’ directives and the living example of the Blessed Metropolitan’s stance. May his memory live on from generation to generation!



                                                   ФОРМУЛА ДОСТОЕВСКОГО

Вадим Виноградов

    Для изложения величайшего из всех открытий человечества, открытия, пре-восходящего “Теорию относительности” Энштейна, “Периодическую систему” Менделеева, “Закон всемирного тяготения” Ньютона и проч. и проч., Господь выбрал Феодора Михайловича Достоевского. Ему Господь открыл главную пружину, помогающую человечеству добровольно следовать в адъ.  И как всякое великое открытие выражается очень короткой формулой (E0 = mc2), так и формула Достоевского имеет всего несколько слов:

Человек, у которого действительно нет Бога в душе,

тем и страшен, что "приходит с именем Бога на устах".

    Как и любое великое открытие не ограничивается только формулой, но раскрывается ещё и диссертацией, научной статьёй, целой книгой, так и Феодор Михайлович подробно раскрыл свою формулу в своих главных страницах, в «Легенде о великом инквизиторе». Но не только «Великий инквизитор», а и всё его творчество своим корнем имело эту его формулу. Невероятно пророческую формулу, потому что именно она показывала, как осуществляется попущеное Богомъ отступление! (Свят. Игнатий)

    Во времена Достоевского ещё трудно было оценить универсальность этой формулы - не вся практическая жизнь человечества могла быть измерена этой формулой. Ещё крепко несли в народ исповедники истинного Христа, в част-ности, наши русские Просветители. Это было время, когда не в самиздате, а на площадяхъ звучали голоса святителей Игнатия, Иннокентия Херсонского, Фила-рета Московского, а чуть позже Антония Храповицкого и многих других. Но вот… замолкли звуки чудных песен, не раздаваться им опять… И стало видно, что вся жизнь человечества подчинена формуле, которую Господь открыл людям через Ф.М.Достоевского. Когда она, формула эта, стала очевидна, последней вспышкой сопротивления ей стало явление Новомучеников и Исповедников российских. Мiру было явно открыто Малое русское Христово стадо, через которое спустя 2000 лет вновь была продемонстрирована Первохристианская Вера, чтобы укрепить тех, кто может укрепиться, чтобы в свое время и доказать, что врата ада Церковь Христову не одолеютъ. А после Новомучеников Малое русское Христово стадо было благоразумно скрыто от людей, и тогда стало видно действие формулы Достоевского во всей очевидности.

    Если сразу после выхода из печати «Великого инквизитора» не сразу можно было представить те слова, с которыми великий инквизитор собирался подчинять людей именем Христа, то уже ХХ-ый век представил эту стратегию великого инквизитора самым наглядным образом, создав базис этой стратегии -       экуменизм. А уж в ХХI-ом веке, когда этот самый экуменизм через либеральные устои незаметно проник в сердца даже атеистов, которые, обрадовавшись этой удобной философии, сразу объявили себя православными атеистами, то фор-мула Достоевского заработала на все 100. Безбожники через ТВ, радио и всевоз-можную печать стали в каждый дом приходить с именем Бога на устах. И про-поведует сегодня православный атеизм Христа искаженного, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного проповедует он! Он антихриста проповедует! - это продолжение формулы Достоевского, им самим написанное.

    Но, конечно же, не все, как Панургово стадо, гуртом пробежали мимо фор-мулы Достоевского. Некоторые наши мыслители стали раскрывать эту формулу. Вот, одно такое её раскрытие:

    Вот уже более двух веков минуло, как великий завет Спасителя: Ищите прежде Царствшя Божшя и правды его, и все остальное приложится вамъ – европейское человечество исполняет наоборот, хотя оно и продолжает назы-ваться христианским. Нельзя и не следует скрывать от себя, что в основе этого лежит тайное, вслух невысказываемое сомнение в божественности самого завета: Богу веруют и повинуются ему слепо. Этого-то и не находим мы: интересы государства, даже успехи наук и искусств, наконец, простое увеличение произ-водительности - все это выдвигается вперед без какой-либо мысли о протии-водействии им; и все, что есть в жизни поверх этого, - религия, нравственность, человеческая совесть, - все это клонится, раздвигается, давится этими инте-ресами, которые признаны высшими для человечества”.

    Вот, эта-то жизнь, исполняющая завет Христа наоборот, своим экуменическим сознанием и изобретает инструмент, позволяющий проповедовать Христа иска-женного, оболганного и поруганного, Христа противоположного! Позволяет проповедовать антихриста! – в самом нежном возрасте, чтобы, когда он окреп-нет, то уже, просто, не сможет воспринимать Истину. А название этому ин-струменту - школьной программе: основы религиозной культуры и светской этики!

    Здесь, то страшное, что открыл Достоевский в своей формуле, проводится в жизнь на том основании, что человечество уже созрело к приёму Христа искаженного. Созрело благодаря всей той глобальной подготовке его экумени-ческим духом. Например, “основы” эти запрещено преподавать духовенству. Министр образования считает, что лучшим преподавателем этих “основ” могут быть учителя физики. То есть, идёт тотальное извращение всего того, что связано с проповедью Господа Iисуса Христа.

    Ещё на стадии проекта “Основ православной культуры” иерархи МП, “защищая” эти “основы”, твердили: “Не надо говорить о вероучении!”. То есть, если уж о Боге, то только в извращенном виде. Таков духъ нашего времени, с которым непременно рекомендовал ознакомиться святитель Игнатий, изучить его, чтобъ по возможности избегнуть влиянiя его.




Вадим Виноградов

Прогремели взрывы в метро, и облаченный в архиерейские одежды начал бранить таксистов за стяжательство во время теракта, напрочь забыв свой пастор-ский долг о том, что надобно бы напомнить растерявшимся людям, что без попу-щения Божiего ничего происходить не может, даже теракт.

Почему скрывает недобрый пастырь от людей то, что приготовлено в Евангелии разъяснение и на этот теракт:

Въ ето время пришли нэкоторые и рассказали Ему о Галилеянахъ,

которыхъ кровь Пилатъ смэшалъ съ жертвами ихъ.

Iисусъ сказалъ имъ на ето: думаете ли вы, что ети Галилеянане

были грешнэе всэхъ Галилеянъ, что такъ пострадали?

Нэтъ, говорю вамъ; но если не покаетесь, всэ так же погибнете.

          Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня

           Силоамская и побилаих, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме?

Нет, говорю вам; но если не покаетесь, всэ так же погибнете.


Вот, тут-то формула Достоевского как раз и кстати. Именно, она объяснит, почему не разъясняют народу произошедшее с точки зрения Слова Божiего.

Не разъясняют, что семя тли таксистов - мародёров (пусть только даже двух - трёх) посеяно нынче криминальной революцией в подавляющее количество наро-да нашего и есть причина теракта и на станции "Лубянка" и на станции "Парк культуры". Вот тут, формула Достоевского и помогает понять, почему истинную причину, например, терактов не представляется ныне возможным изложить с точки зрения Слова Божiего даже людям, называющих себя пастырями.

И теперь, о семени тли. В метро к месту гибели москвичи несут горы цветов. Что движет ими совершать столь славный подвиг? «И я мог бы оказаться на этом месте. Они за всех нас приняли смерть». Всё примеряется только на себя! Как страшно, и “Я” мог бы оказаться здесь! Вот, за это вам цветы, что погибли вместо меня. А это время Страстной седмицы, когда Хтистосъ Спаситель идёт отдавать свою жизнь за каждого, кто не оказался 29 марта 2010 года во время взрыва ни в метро «Лубянка», ни в метро «Парк культуры», а также и за тех, кто оказался рядом с шахидками и погиб. А также идёт Господь Христосъ отдавать свою жизнь и за бедолаг - шахидок, доверчивых девушек, принявших, как в свое время Ева, наветы диавола. И разве не сказала бы Сонечка Мармеладова об этих шахидках: - Что вы с собой-то сделали, что с душою своею вы сделали?

- Пожалел шахидок! - возмутится каждый, жаждущий уничтожения терро-ристов. Всех жалко! И погибших, и раненых, и радующихся, что они не оказались в этот час в этом месте, жалко… и шахидок, попавшихся в сети слуг сатаны.

И как не вспомнить слова Отдавшего свою жизнь за других:

И распяли Его. Iисусъ же говорилъ: Отче! Отпусти имъ; не вэдаютъ бо, что творятъ. (Лк. 23, 34)

А так же и эти:

И когда приблизился к городу, то, смотря на него, заплакалъ о немъ и сказалъ: о, если бы ты узналъ, что служитъ къ миру твоему! (Лк. 19, 41)

Ведь, что для современного человека совершенно невероятно в этих словах Евангелия? А то, что Господь Христосъ Сам идя на страшные мучения, плакал… и о жестоковыйных фарисеях, требующих Его распятия и о римских воинах, которым предстояло избивать Его особо страшными плетьми, и о глупых жите-лях Iерусалима, которые будут поддакивать фарисеям, горланя: “Распни Его!”. И ещё Спаситель в тот раз плакал и о нас с вами. Плакал, потому что всё знал про нас:

Я - Светъ, а вы не видите Меня.

      Я - Путь, а вы не следуете за Мной.

Я - Истина, а вы не верите Мне.

Я - Жизнь, а вы не ищите Меня.

        Я - Учитель, а вы не слушаете Меня.

            Я - Господь, а вы не повинуетесь Мне.

        Я - ваш Богъ, а вы не молитесь Мне.

                    Я - ваш лучший друг, а вы не любите Меня.

            Если вы несчастны, то не вините Меня

    Всё это надо бы пропустить через себя, чтобы расстаться с этими сопливы-ми выводами о теракте, что де, и я бы мог оказаться там, и с прочей эгоисти-ческой шелупонью, подобной этой тоже расстаться. А задуматься: - Почему Господь послал нам всем, и вот тут то и себя вспомнить, и мне в том числе, такое испытание?

    Почему же люди, облаченные в священнические одежды, не помогают народу нашему узнать, что служит к миру для них? Почему только к таксистам их обращение, чтобы те на добрые дела потратили неправедные деньги? Почему сразу призывы к сплочению, к какому-то безадресному сплочению? Почему не к сплочению во Христе? На все эти вопросы и даёт ответ формула Достоевского.

Безъ Меня не можете делать ничего. Или народное: Без Бога не до порога. То есть, и бандитов то уничтожить без Божiей помощи не получится. Почему же об этом ни гу-гу? Ни стоящие в храме со свечечками власть предержащие, ни, тем более, “славное” духовенство МП? Почему “пастыри” не открывают этот единственный путь к спасению, в частности, и от терроризма? Может быть, сами в этот путь, не веруют?  Чтобы понять это надо пропустить ситуацию через фор-мулу Достоевского.

И вот, голос из недр сегодняшнего Малого русского Христова стада.

Только три строчки… но вчитайтесь в эти необыкновенные строчки:

“В сегодняшнем мiру нельзя быть свободным.

Там нельзя рассказать кому-то правду. Правда мешает* человеку…

Твое откровение тут же используют против тебя.

Нужно подстраиваться, нужно лгать, нужно льстить

Везде нужно играть себя в какой-то роли. Я не могла больше так…

И иногда доходила до внутреннего крика: как же жить дальше после этого?!

И в конце я стала бояться людей и делать добро… Душа закрылась.



    Может быть, если не примем слова инокини из Моготинского монастыря, так как они не несут желанного позитива удовольствий, то хотя бы на минуту задумаемся над ними, и, перенеся на свою жизнь, увидим, что в них-то и заключена правда о нашем времени. А если мы признаем, что и в нашей жизни нужно подстраиваться, нужно лгать, нужно льстить, то не закрадётся ли и в нас мысль, что за такую жизнь Господь и попускает такие страхи, как теракты.

Ибо возстанетъ народъ на народъ,

и царство на царство;

и будутъ глады, моры и землетрясения по мэстамъ.

Всё же это – начало болезней.

Тогда будутъ предавать васъ на мученiя и убивать васъ;

и вы будете ненавидимы всэми народами за имя Мое.

И тогда соблазнятся многiе;

и другъ друга будут предавать,

и возненавидятъ другъ друга.

И многiе лжепророки восстанутъ и прельстятъ многихъ.

И, по причин умножения беззакония,

во многихъ охладеетъ любовь.

Претерпевший же до конца спасётся. (Мф. 24, 9)


И может быть, через теракт удастся задуматься над этим предсказанием Господа Христа. И прибавить к формуле Достоевского и эти его слова:

Ведь сделавшись сами лучшими, мы и среду исправим и сделаем лучшею.

    Ведь только этим одним и можно её исправить.

И кстати, именно Феодор Михайлович пророчествовал:

Спасение России придёт из монастыря от инока.

    Так, может быть, такое вразумление инокини и будет малюсеньким вкладом монашества в дело исправления и делания себя лучшими, чтобы сделать лучшей среду, которая не привлекала бы и, главное, не создавала бы самих террористов?




Дмитрий Барма,

                                        «Республика  перста  Божия,  путь  правый  указующего,  вовсечужда.  Генерал  там,  что  у  нас пирожник,  а  глава  народа,  что  лакей  Императором  Российским».

А.В. Суворов

            Те, кто вырос в Совдепии, наверняка помнят еще советско-патриотичную ''Сказку о Мальчише-Кибальчише'' Аркадия Голикова-Гайдара, чей ныне покойный внук был вполне достоин своего деда. Этот опус, благодаря его одиозной примитивности, остался незамеченным большей частью русского Зарубежья, а потому стоит кратко напомнить его содержание. В коммунистической сказке, одной из тех, что должны были вытеснить из сознания людей тот живой и неизуродованный пласт русской культуры, что впитывается с самого детства, Мальчиш-Кибальчиш служит примером извращенного советского героизма. Тем самым примером, на котором воспитывались и, как ни смешно это звучит, которому, во взрослой жизни сами зачастую того не понимая, ревностно подражали выращенные Совдепией обезбоженные её защитники.

            Для советских людей бездарная сказка о Мальчише-Кибальчише составляет неотъемлемую часть сознания и не менее свята, чем, скажем, псевдо-мощи всероссийского упыря в мавзолее и празднование пирровой победы 9 мая, когда освобождением от угрозы германского ига было укреплено и без того стоившее уже потоков русской крови иго богоборцев, кое изначально оперлось на чекистский террор и взращивание целых поколений в несвойственном русскому народу духе. Для них рассмотрение этой темы равносильно покушению на их самое святое, в том числе и на 9 мая. Но напомню ''героические'' перлы, к примеру: ''Нам бы ночь простоять, да день продержаться''. Присмотревшись к Совдепии довольно легко заметить, что именно в этом чуждом русскому народу духе она строится доныне, в этом же духе она и воюет (т.е. не в состоянии выдержать стойкого и долгого натиска или же сопротивления; немцы начали ей проигрывать как раз потому, что, во-первых, дух их был сломлен под Москвою, во-вторых, лучшие их части оказались небоеспособны, поскольку Советами было применено бактериологическое оружие (в частности, были использованы возбудители туляремии, что, кстати, привело к массовой гибели своих же солдат и мирных жителей от Поволжья до Урала), а в третьих, и это главная причина, немцы не вернули крестьянам земли колхозов, кои, кстати, сохранены во многих регионах Совдепии и по сей день; вот что германские войска обещали и выполняли: ''находившиеся до настоящего времени в личном пользовании колхозников крестьянские дворы и приусадебные участки (микроскопические! - Б.Д.И.) передаются в полную собственность крестьянам и не будут облагаться налогами и поборами. При условии хорошей уборки урожая (в т.ч. и с оказавшихся в ведении немецкой администрации колхозных земель - Б.Д.И.) и успешном проведении осеннего сева крестьянские участки будут увеличены вдвое. Этим крестьянам дается возможность соответственно увеличить количество скота'').

            ''Нам бы ночь простоять, да день продержаться'' … Именно так и строится Совдепия поныне. Никто ничего не делает на совесть и на века, как то было принято в нашем Отечестве, уничтоженном отринувшими Бога и не ведавшими ни стыда, ни совести ''победителями''. Это подтверждают книжные полки и достижения автопрома, культура и состояние жилья, состояние городских дворов и улиц, особенности торговли и производства, да даже и состояние рабочих мест, новейшие ново-советские ''достижения'' недоведенной до ума техники и вытекающие из всего этого бесчисленные мелкие аварии и порою вполне достойные мирового масштаба катастрофы.

            Что и не мудрено, ведь сыскать здесь того, кто делает дело помолившись, на совесть, исключительно трудно. Если и найдется кто, так разве только уцелевшие единицы из тех родов, что советская власть до конца выморить пока еще не успела, но рано или поздно неминуемо сживет со свету. Ну а остальным народцем, всецело преданным власти, все и поныне делается ''героически'', да притом исключительно ''на тяп-ляп'', держась уже даже не ''на честном слове'', а буквально ''на соплях''.

            Сюжет гайдаровского опуса строится на противопоставлении этакого ''пионера-героя'' Мальчиша-Кибальчиша и Мальчиша-Плохиша, оказывающегося в итоге врагом советской власти. Тут нет глубоких моральных вопросов, нет понимания того, что на самом деле плохо и что хорошо, есть только примитивный штамп мышления советского типа. Иван Ильин в своей работе ''Что за люди коммунисты'' справедливо писал, что коммунист (как и нынешний Единоросс из прежних членов КПСС) ''есть раб дедукции'', т.е. бесцветно примитивного, штампованного мышления.

            Советия с самого детства формировала такого человека обезбожеными и выхолощеными штампами своей ''литературы'', вполне достойной публичного сожжения. Формировала то, что послушно и по своему преданно, что с самого детства отучено и от самостоятельного мышления, и от свойственной русскому православному христианину предметной созерцательности. Сформированное такой ''литературою'' жестокое, готовое ревностно выполнить даже указку как именно думать и о чем можно, а о чем не стоит, но как раз потому-то глубоко инфантильное, умственно недалекое и бездуховное существо, напрочь лишенное самостоятельной, внутренней совести, мы в обиходе и называем ''хомо советикусом''.

            Под конец этого вполне в духе Маяковского написанного повествования Мальчиш-Кибальчиш со стойкостью, предписанной официальной идеологией большевизма советскому партизану, отказывается раскрыть главную тайну советской власти, рассказать о том, чем же именно она крепка. Весьма сомнительно, впрочем, что этот вымышленный прообраз ''пионера-героя'' мог бы что-то толковое на такой вот вопрос ответить. Но в чем же действительно её сила? В той ли ловкой подлости демагогии, с которою одновременно и во многих местах распространялись в народе многочисленными платными агитаторами клишированные фразы ''с белыми господа да казаки, те же господа, а с большевиками народ''? Возможно. В том ли, о чем пишется в знаменитом документе, найденном на теле убитого эстонцами в 1919 году красного батальонного командира Зундера: ''наш исконный враг - порабощенная Россия. Победа над нею, достигнутая нашим гением, может когда-нибудь, в новых поколениях обратиться против нас.

Россия повергнута в прах, находится под нашим владычеством; но ни на минуту не забывайте, что мы должны быть осторожными! Священная забота о нашей безопасности не допускает в нас ни сострадания, ни милосердия.

Наконец-то мы увидели нищету и слезы русского народа! Отняв его имущество и золото мы превратили этот народ в жалких рабов''. Только в этом?!

            Это слишком примитивно, все гораздо интереснее. Советия, если смотреть на проблему внимательнее, есть лишь апогей, последовательно завершенная форма развития республики как таковой. И, что характерно, как и всякая республика, Совдепия становится питомником и рассадником всякого рода посредственности. Тут сбывается то, что было предсказано Ф.М. Достоевским в его романе ''Бесы'': всякий гений душится в младенчестве, а посредственность, инфантильная и лишенная высших дарований, всячески выпестывается.

            Причиною ли тому свойства наших победителей и выпестывание себе подобных? Или просто таким вот стадом приближенных к животному состоянию людей управлять легче? Является ли изначально возведенный в ранг внутренней политики террор и попустительство всякого рода антирусскому терроризму, порождающие в массе народа истерию и достаточно хорошо изученный наукой феномен ''синдрома заложника*'', своего рода вспомогательным средством такого вот суще-дьявольского ''воспитания''?

            Ответ на эти вопросы не так уж и важен. Важнее само понимание того, что именно взрастил большевизм (и продолжает взращивать ново-советия). Взращено бездуховное, глубоко инфантильное существо в пародийно человеческом обличье, которое вместо здорового, своего родного русского пласта культуры, с самого детства впитало в себя советскую нравственную отраву. Взращено нечто неспособное ни к искренней внутренней вере, ни к созиданию, ни к чести, ни к совести, ни к долгу. Советским воспитанием, советскою школою и, зачастую, ВУЗ-ом, выращено то, что взращивалось только для одной цели. Для ревностного служения неуговариваемому злу и жизни во лжи.

            Бесспорно, что пока ново-советское общество будет выпестовать подобную массу системою воспитания и обучения, своими СМИ, смакующими все новые и новые народные бедствия, попущенные властью в целях ''общенационального сплочения'', да плавно переходящими из одной попойки в другую советскими празднествами, ''хомо советикус'' будет опорою власти. Он не почувствует себя русским даже будучи русским по крови и плоти. Бесспорно, что опирающееся на такого чудовищного морального урода общество никогда не сможет быть не только передовым, но даже и выйти из числа нищих развивающихся стран как по развитию своей внутренней экономики и культуры, так и по уровню благосостояния своего населения. Бесспорно, что ''хомо советикус'' позволит власти и далее как угодно глумиться над православием и извращать его.

            Бесспорно, но лишь при одном условии, а именно если мы, верные исконной нашей России и её белой идее, позволим превращать людей в таких вот ни на что не годных и глубоко инфантильных моральных уродов. Если же мы сможем через поток ново-большевицких клише донести до народа правду, пусть даже только в форме нашей наиболее стойкой и верной нашим национальным традициям прессы, то вовсе не таким уж прочным окажется ныне торжествующее зло. И мы должны это сделать. Каждый, у кого есть живая совесть и вера в грядущую Россию. Неслыханным позором будет сдать её без боя. Да и противник наш, сам ''хомо советикусом'' ставший, недостоин победы.

* феноменом синдрома заложника наука называет тот необъяснимый здоровой логикой факт, что оказавшиеся что называется ''под стволом нагана'' люди, ставшие жертвами длительного по времени насилия с угрозою самой их жизни и здоровью, зачастую начинают разделять убеждения сделавших их своими заложниками насильников. Несомненно, что популярность типичных тоталитарных режимов держится на этом феномене искалеченной человеческой психики; на нём же держится и широко развитая в тоталитарных обществах (не исключая и нынешнюю Совдепию, довольно далекую от норм цивилизованной политики) система всеобщего доносительства и ''сотрудничества с органами''. Б.Д.И.

  Апрель, 2010   Подмосковье


От редакции:  Выражаем родственникам и друзьям Александр Ивановича Николаенко сочувствие,  сожалея, что ему,  работавшему многие годы по сбору материалов  о Несторе Кукольнике,  не удалось из-за несвоевременной кончины увидеть свой труд в печати. Всего только год тому  назад он послал для рецензии манускрипт   Владимиру Васильевичу Сиротенко,  который теперь переслан  его для издания  в  «Верность».

Книга Александр Ивановича является корнукопией - неисчерпаемым источником сведений для литераторов, историков, экономистов и тех, кто интересуется прошлым Отечества.

Эта книга является, как бы одним из триумфов для тех, кто любит  Родину – где после многих десятилетий интернациональным силам не удалось стереть память о таких великих людях как Нестор Кукольник. Как ни старались вожди коммунизма, чтобы народ забыл о своем прошлом,  оно сохранилось благодаря таким людям как Александр Иванович,  и мы питаем надежду, что будущие поколения будут относиться более бережно к прошлому своего Отечества.

Работа Александр Ивановича как мы уверены, заставит многих аспирантов и ученых пересмотреть свои прежние воззрения на взаимоотношения и влияние между русскими писателями, музыкантами и деятелями искусства 19-20 веков.   До сих пор  была кратко известна биография Н. Кукольника, читались его произведения – но теперь представлено  благодаря труду А. Николаенко совершенно другое о нем понятие:  – как о выходце с территории бывшей многие столетия перед этим под пятой чужих людей, той части бывшей Киевской Руси,  которая  известна как «Червоная Русь».  Там где  столетиями население  сопротивлялось натиску римо-католиков: поляков, венгров и других, старавшихся чтобы люди,  забыли о Православии и о том,  что они были частью Киевской Руси. Насильно там проводились «унии», запрещалось  говорить и изучать в школах родной язык. Но верны, оказались карпатороссы Церкви и, несмотря на то, что иерархи-изменники Православию  заключили «унию» верующие все же не называли себя никак иначе, чем православными.  Вот из этого верующего и крепкого национальным духом народа и вышел Нестор Кукольник.

В своей книге А. Николаенко дает сведения, касающиеся не только Н. Кукольника, но также и о его родственниках  и знакомых. Он описывает экономическое развитие, финансовые манипуляции чиновников и соревнование городов  за право организации учебных и других учреждений, проведение железной дороги и т.д.

Так как А. Николаенко провел свое исследование на основании документов  и личных исследований  многим до этих пор не известных,   то его труд нельзя по значению для современников даже оценить. Мы должны ему быть  благодарны с пожеланием, что в Отечестве его труд оценят, и другие исследователи литературы и искусства последуют за ним на путях изучения родиноведения.





Николаенко Александр Иванович

(Первое издание)

                                                                                          Как можете Вы любить Господа, которого Вы не  видите, если Вы не любите соседа, рядом с которым живете?

Мать Тереза




Он был сыном своего народа. Впрочем, будучи русином, т.е. принадлежал к этнической группе, никогда не имевшей своей государственности, он сам выбрал к какому народу он принадлежит.«Уж если придется тебе охота чем-либо гордиться, так гордись тем, что ты русский...»,- писал он своему племяннику в наставлениях. Впрочем с не меньшим основанием он мог считать себя поляком, литовцем, украинцем, белорусом. И тем не менее он выбрал себе однозначно...

Правда, иногда у него вырывались признания, что именно «труды и заботы вынуждают писать меня только по-русски». В таких случаях он высказывал просьбы: «если буду так счастлив, что получу от пана несколько слов, то пусть они будут написаны по-польски». Украинское литературоведение до сих пор считает его реакционером и велико державным шовинистом, хотя он был дружен и всячески поддерживал таких классиков украинской литературы как Ф. Квитка-Основьянненко, Е. Гребенка. Он имеет прямое отношение к организации выкупа Т. Г. Шевченко.

Имя этого человека - Нестор Васильевич Кукольник (1809-1868). Писатель, драматург, поэт, художественный критик, журналист, издатель, музыкант и искусствовед. И просто гражданин России. На его долю выпало забвение уже при жизни. А каким только насмешкам он не подвергался даже со стороны высокообразованной элиты российского общества! Стало даже признаком хорошего тона говорить о нем негативно, о чем бы речь не шла. То ли о Пушкине, Гоголе, Лермонтове или Глинке, то ли о донском казачестве или строительстве железных дорог на юге России.

В 1857 году он уходит от столичной жизни. «Обстоятельства приковали мои ноги к этой несчастной земле, на которой есть жители, но нет граждан,- записывает он в своем дневнике,- меня выпустили на время как узника, которого не хотят насмерть уморить духотой темницы». И он переезжает на постоянное место жительства в Таганрог. Здесь в 1868 году он находит свой последний приют. И здесь, в 1931 году оскверняют его могилу, глумятся над прахом.

Воистину, «уж если придется тебе...». Впрочем, начнем по порядку.

Нестор Васильевич Кукольник родился 8 сентября 1809 года в Петербурге. Отец его, Василий-Войцех Кукольник принадлежал к этнической группе русинов (рутенов) и происходил из древнего княжеского рода. Окончил Венский университет, преподавал в Польше. В 1804 году вместе с профессорами И. Орлаем, П. Лоди и М. Балугьянским был приглашен на преподавательскую работу в Россию. Есть данные, что он даже давал уроки великим князьям Николаю и Константину. По крайней мере, достоверно известно, что Александр 1 пожаловал ему в аренду имение в Виленской губернии и даже был крестным отцом у Нестора Васильевича.

В 1820 году семья Кукольников переезжает в Нежин (Украина). Здесь на деньги государственного канцлера Безбородко А. открывается Высшее учебное заведение - Гимназия Высших Наук князя Безбородко. Отцу  Кукольника предлагается быть директором этой гимназии. В Уставе гимназии, позднее утвержденный Александром 1, говорится: «гимназия сия есть публичное учебное заведение в числе занимающих первую степень после университетов [...] и отличается перед губернскими гимназиями высшей степенью преподавания в ней предметов и особенными ей дарованными правами и преимуществами».

В.Кукольник отказывается от возможности быть избранным ректором Петербургского университета и полностью отдаст себя новой работе. Однако, в силу различных причин, он часто терпит неудачи. Дело доходит до того, что приходится преподавание во всех классах вести только ему вместе с сыном Платоном. В феврале 1821 года в порыве душевной неуравновешенности он кончает жизнь самоубийством.

Это был замечательный педагог своего времени, о котором до сих пор можно найти сведения в специальных изданиях. Он был автором ряда учебников по естественным наукам и праву, создавал и реализовывал весьма интересную концепцию получения высшего образования на базе среднего учебного учреждения. Именно эту концепцию возьмет за основу позднее Н. Кукольник, когда выйдет с предложением открыть в Таганроге университет.

Неженская гимназия как Высшее учебное заведение просуществовала немногим более 10 лет, но выпускники ее, уроженцы южных краев, а точнее Украины, внесли свой вклад в отечественную науку и культуру. Назовем среди них русских писателей Н. Гоголя и Н. Кукольника, классика украинской литературы Е. Гребенку, украинских литераторов В. Забилу, В. Афанасьева-Чужбинекого, К. Базили, А. Лю-бич-Романовича, Н. Билевича, художников А. Мокрицкого и Я. Де-Бальмена, ученого-юриста П. Редкина.

После смерти отца семья уезжает в Литву. Нестор поступает учиться в Житомирское уездное училище, но в 1824 году вновь возвращается в гимназию, которую и заканчивает в 1829 году. Н. Кукольник учился блестяще и был одним из лучших учеников. Но выпускной аттестат по окончании гимназии ему не дали. А аттестат свидетельствовал, что выпускник гимназии удостаивался звания «студент» и он утверждался «в праве на чин четырнадцатого класса при вступлении в гражданскую службу с освобождением его от испытания для производства в высшие чины». Всего этого Н. Кукольник как выпускник гимназии был лишен. В отличие, скажем, от того же Н. Гоголя Н. Кукольнику пришлось начинать все с начала.

В чем причина случившегося? Скажем сразу, это была серьезная крупная трагедия на жизненном пути Н. Кукольника. В конце 1826 года, практически год спустя после восстания декабристов, в гимназии возникло «дело о вольнодумстве». Официальная версия гласит, что основанием для возникновения дела были лекции проф. Белоусова Н. Г. по естественному праву. В лекциях усмотрели идеи политического и религиозного свободомыслия. И все это так, если не считать, что поводом для рапорта преподавателя Н. Белевича было неуважительное отношение к профессору со стороны ученика Н. Яновского (вошедшего в русскую литературу как Н. Гоголь). Вот разбор этого рапорта и привел в конечном деле к разбирательству с пристрастием. В итоге пострадало не только пять преподавателей. Гимназия лишилась своего статуса, а Н. Кукольник не получил аттестата.

После поступившего на имя директора гимназии доноса о дерзких действиях отдельных гимназистов, был произведен буквально обыск этих гимназистов. У некоторых из них, в частности у Кукольника, нашли тетради с записями из первоисточников западных философов, рукописи различных стихотворений и целых драм, в которых звучали свободолюбивые нотки. Так, у гимназиста Е. Гребенки нашли переписанную от руки оду «Вольность» А. Пушкина, у Н. Кукольника - драмы на темы периода Марии Стюарт и позднего средневековья. Давая показания, Н. Кукольник всю вину взял на себя,  заявив, что записи в тетрадях - это не конспект лекций, а выписки из книг, имевшихся в гимназической библиотеке. Так же поступили и другие ученики, которым Н. Кукольник предложил держаться этой версии. Позднее эти ученики отказались от своих показаний, но Н. Кукольник держался твердо. Только сдав выпускные экзамены и поняв, что его соученикам, которые в свое время поддержали его, грозит выпуск без аттестата, он изменил свои показания. Это изменение показаний сегодня во всех исследованиях приводится как пример подлости и наушничества, желание выгородить себя.

Справедливы ли подобные обвинения в адрес 20-летнего юноши? Мы уже не говорим, что Н. Кукольник изменил свои показания после того, как сдал экзамен. Другими словами, он сознательно делал так, чтобы факт его поведения не мог повлиять на результаты экзаменов. Мы хотим взглянуть на проблему систематических обвинений в адрес различных деятелей прошлого века. Если согласиться с подобной обвинительной концепцией, то надо признать, что жизнь человека - это просто объективка, которая является субъективной, но идеологизированной социологической этикеткой. Приклеивая ярлыки предателя, подлеца и т.п., исследователи, сами претендующие на роль вполне заслуженных людей, низводили Н. Кукольника как предельно честную личность (а вся его последующая жизнь это подтвердила) до уровня общественной амебы.

Итак, Н. Кукольник в 1829 году переезжает в Вильно. Край этот в те времена входил в состав Царства Польского. Здесь жили братья Н. Кукольника и, что особенно важно, Н. Н. Новосильцев, благодаря протекции которого семья Кукольников переехала в свое время в Россию и который курировал вопросы образования. Таким образом, Н. Кукольник становится преподавателем.

О жизни Н. Кукольника в этот период известно мало. Архивы почти не изучены, а известная и часто цитируемая книга священника А. Шверубовича «Братья Кукольники» не лишена влияния идеологии русификации Северо-Западного края, как он назывался в то время. И тем не менее известно, что в это время Н. Кукольник создает «Учебник русского языка», по которому учились длительный период литовцы, чтобы овладеть русским языком. Учебник выдержал несколько изданий, Не забывает Н. Кукольник свои литературные опыты, тем более что гимназические произведения у него были изъяты еще при обысках и канули «в лету». Пишет он на польском языке, интересуется и белорусским. Естественно, украинским и литовским языками он тоже владеет свободно.

В 1831 году он переезжает (вместе с братом Платоном) в Петербург. Переезд совпадает с известными событиями 1831 года, которое вошло в историю как антирусское восстание в Польше. Царизм задушил восстание и усилил колониальный гнет. Были также закрыты Вильнюский университет и другие учебные заведения. Репрессии коснулись и униатской церкви, ибо белорусское греко-католическое духовенство поддерживало восстание. Какое отношение ко всему этому у Н. Кукольника, мы не знаем. Но достоверно известно, что в 1863 году он попадает в аналогичную ситуацию, когда во время его пребывания в Вильно он опять становится свидетелем антирусского восстания местного населения и жестокой расправы с ним. Именно Н. Кукольник, по свидетельству уже упоминавшегося А. Шверубовича, первый в русской литературе попытался изобразить «некоторые черты жизни нашего края в беллетристической форме». И «прогрессивная печать» вроде журналов «Русское слово» и «Современник» не рискнули опубликовать это произведение.

Петербургский период жизни Н. Кукольника описан весьма подробно. В основном рассматривается его литературная деятельность, драматургия. Реже - издательская и журналистская в области театра, искусства и музыки. Совершенно не рассмотрена его публицистическая деятельность. И это при том, что в отдельные моменты этого периода не было дня, чтобы не была опубликована хоть одна статья, касающаяся Н.Кукольника.

К сожалению, уже в тот период начала преобладать во всех публикациях о Н. Кукольнике точка зрения В. Белинского, которая сформулирована им в статье о М. Лермонтове:

«Многочисленность написанных кем-либо драм также не составляет еще достоинств и заслуги, особенно если все драмы похожи одна на другую, как две капли воды. О таланте ни слова, пусть он будет; но степень таланта - вот вопрос! Если талант не имеет в себе достаточно силы стать в уровень с своими стремлениями и предприятиями, он производит пустоцвет, когда Вы ждете от него плодов».

Первая драма, которая приносит Н. Кукольнику успех - это «Торквато Тассо». В 1834 году на сцене появляется «Рука Всевышнего Отечество спасла». Написанная талантливо, с чувством меры и подлинным вдохновением драма пронизана идеей необходимости порядка на Руси, любви к Родине и преданности Богу. Воплощение всего этого во власти, олицетворяемой Императором, не выпирает и преподнесено просто и ненавязчиво, «согрето теплом подлинного чувства» (И. Черный). Герои драмы «необыкновенно искренни» (Э. Вацуро), а «тонкий лиризм» разлит по всей пьесе (В. Кюхельбекер, О. Сенковский). В последующем «Рука Всевышнего,..» интерпретировалась как реакционное, верноподданническое произведение. Этому способствовало и то, что Николай 1 одобрительно отозвался о драме. Считается даже, что Н. Кукольник услужливо переделывал драму по личным указаниям Николая 1. И в то же время все, утверждающие это, забывают, что ни один театр не хотел брать у Н. Кукольника эту драму к постановке, даже когда он предлагал взять на себя расходы, и только благодаря поддержке актеров Каратыгиных, понявших и сумевших оценить сценические свойства драмы, удалось поставить ее в бенефис В. Каратыгина. Другими словами, в случае неуспеха все расходы падали на В. Каратыгина.

Помимо упомянутых двух драм Н. Кукольник создает массу других драм, драматических фантазий, романов, повестей, рассказов, стихотворений. Он участвует в создании либретто опер «Жизнь за царя» и «Руслан и Людмила». М. Глинка на стихи Н. Кукольника написал романсы «Сомнение» и цикл «Прощание с Петербургом». В 1860 годы композитор О. Дютш пишет оперу «Красотка» на либретто Н. Кукольника. Опера становится событием своего времени. Н. Кукольник сам пишет музыку. Им создана опера «Азовское сидение», получившая положительную оценку М. Глинки. По некоторым данным опера была поставлена на сцене в конце XIX века, уже после смерти Н. Кукольника.

С 1836 года Н. Кукольник на собственные деньги издает «Художественную газету», а позднее журналы «Дагерротип» и «Иллюстрация». Принимает участие и в издании различного рода альманахов. Роль Н. Кукольника как стоявшего у истоков художественной отечественной критики и как искусствоведа даже сегодня признается, хотя и здесь его продолжают принижать. Сошлемся лишь на два примера.

В монографии И. Бочарова и Ю. Глушаковой «Кипренский» (М., «Молодая гвардия», 1990) вполне утвердительно говорится о «поверхностных представлениях в художественном творчестве» Н. Кукольника. В замечательной, на наш взгляд, работе М. Д. Филина «О Пушкине и окрест» («ТЕККА», 1997) с чувством радости и благодарности возвещается, что «не Кукольником единым пробавлялась отечественная философия и литература и не Нестор Васильевич прокладывал новые пути».

На 1830-с годы приходится еще одно драматическое событие в жизни Н. Кукольника, на этот раз личного качества. Он знакомится с дочерью отставного капитана I ранга Екатериной Тимофеевной Фан дер-Флит. Суть этого события изложим по дневниковой записи А. В. Жиркевича, юриста, коллекционера, близкого Л. Н. Толстому, И. Н. Репину, М. В. Нестерову и другим человека. А. Жиркевич был женат на внучатой племяннице Н. Кукольника и запись эту нам любезно представила внучка А. Жиркевича Наталья Григорьевна Жиркевич-Подлесских:

«Н. В. Кукольник в молодости был влюблен в Екатерину Тимофеевну Фан дер-Флит, но, по своей застенчивости и нерешительности, очень долго собирался сделать ей предложение, несмотря на видимую взаимность со стороны Екатерины Тимофеевны. Пока он собирался и изливал свои чувства во множестве страстных стихотворений, в дом Фан дер-Флит явился знаменитый контр-адмирал, герой Наваринский Михаил Петрович Лазарев, влюбился и объяснился с родителями. Отец Екатерины Тимофеевны пришел в такой восторг от такой блестящей партии для своей дочери, что тут же дал слово, даже не спросив ее согласия. Нестор Васильевич и Екатерина Тимофеевна были в страшном отчаянии. Любовь между ними возгорела еще сильнее, но в смысле чисто платоническом. В это время Нестор Васильевич написал собственно для нее драму-фантазию «Джулио Мости», и посвящение это (в «Дневнике» приложен автограф «посвящения»-А. Н.) обращено к ней под именем «Ленора», как он ее и обзывает во всех своих стихотворениях к ней».

Это событие нашло отражение в стихах Н. Кукольника. Весь цикл, условно объединенный нами как посвящение Леноре («Екатерине Тимофеевне») и включающий в себя около 15 стихотворений и драматическую фантазию «Джулио Мости» содержит и такую констатацию: 

«Но едкий света блеск, но шум его забав,

Но лесть бездушных душ, притворство и бесстрастье

Обезобразили естественный твой нрав...

Зато ты обрела свое земное счастье.

О. будь же счастлива!...»


Стихотворение, откуда взяты эти выстраданные сердцем строки , стало объектом насмешек И. Панаева, того, по словам близко его знавшего В. Белинского, «бедного и пустого человека». В этот же период лирика и драматургия Н. Кукольника подвергается критике со стороны И. Тургенева, Н. Некрасова и других. И именно их утверждения многократно цитируются в наше время.

Еще раньше у Н. Кукольника возникают добрые отношения с дочерью известного русского художника Ф. П. Толстого Машенькой. Эти отношения почти перерастают в чистое и высокое чувство, но у Н. Кукольника хватает силы воли прервать их, ссылаясь на то, что его душа «другую чествует мадонну». Позднее, присутствуя на свадьбе, Н. Кукольник на коленях просит у Машеньки прощения. Об этом она сама потом напишет в своих воспоминаниях буквально за два года до смерти. Сам же Н. Кукольник пытается осмыслить происшедшее, мечется, и все это находит отражение в его произведениях. Из них законченным является цикл «Новеллы доктора Сильвио Теста» (1840-1842). Естественно, это вызывает новый взрыв критических обвинений в надуманности, искусственности, нежизненности сюжетов и т.п. К этому же периоду относится и пристрастие Н. Кукольника к спиртным напиткам. Появляется еще один повод для насмешек. Причем насмехаются и те, кто сам не составляет исключение (например, И. Панаев, Н. Некрасов и т.п.). Даже и сейчас утверждение «собутыльник К. Брюллова» можно встретить в академических изданиях в работах известных пушкиноведов. «Пьяная компания Кукольников»,—пишет в одном из писем В. Стасов. Причем под «пьяной компанией» понимается однозначно трое друзей - К. Брюллов, М. Глинка и Н. Кукольник, хотя если говорить точнее, то это и собрание литераторов, художников, певцов в доме Н. Кукольника, которое получило название «серед». На «середы» (или «Среды») собиралось в разное время до 80-ти человек. Среди посетителей встречаются имена С. Гулак-Артемовского, С. Даргомыжского, О. Петрова, А. Воробьевой, Т. Шевченко, И. Айвазовского, А. Мокрицкого, высокопоставленные сотрудники жандармского корпуса и даже лица, близкие к императорской фамилии. Здесь можно встретить и фамилии И. Крылова, Т. Грановского, В. Белинского, тоже И. Панаева. И тем не менее: «Глинка умен и артистичен, а приятели мелковаты...» Это из монографии академика Б. Асафьева, удостоенной в 1942 году Сталинской премии.

В 1843 году Н. Кукольник возвращается на службу и поступает чиновником к Военному министру. В этом же году он, наконец, венчается со своей гражданской женой Амалией Ивановной фон Фризен, с которой и проживет всю оставшуюся жизнь и с которой потом будет похоронен вместе в своем имении в Таганроге. В 1848 году у него происходит размолвка по совершенно ничтожному случаю с Карлом Брюлловым. Инициатором размолвки выступает К. Брюллов. В 1857 году умирает самый близкий друг М. Глинка, перед гениальностью которого Н. Кукольник преклонялся. Сохранилось мало писем М. Глинки к Н. Кукольнику и все они опубликованы. Последние письма М. Глинка подписывает: «Твой неизменный друг». Так и ушел он в небытие как "неизменный друг", сколько бы не пытались профессора, и академики разного времени брызгать чернилами и изрекать обвинения. С кем жил, сколько пил и как пел? Именно такие факты, извлеченные через замочную скважину, наиболее важны для большинства исследователей, упоминающих имя Н. Кукольника. И это, наверное, вполне объяснимо, так как, по справедливому замечанию А. Пушкина, только при таком ракурсе все становятся равны («все подлы и мерзки, как мы, тоже прелюбодействующие...»)

Служба выдается не из легких. Частые и длительные командировки, начавшиеся в середине 1850-х годов, надолго отрывают от дома, не дают возможности заниматься творчеством, Н. Кукольник изъездил всю Европейскую часть России - Москва, Воронеж, Астрахань, Одесса, Ростов-на-Дону, Керчь, Тамань, Темрюк, Екатеринодар, Саратов, Кинишев, Новочеркасск, Севастополь, Таганрог. Причем во многих перечисленных городах приходится бывать неоднократно.

Н. Кукольник не забывает свои гражданские обязанности. В 1848 году как член следственной комиссии по делу М. Е. Салтыкова-Щедрина, он пытается отвести от обвиняемого наказание, и только личное вмешательство Николая I приводит все же к ссылке. В 1853 году в Воронеже он оказывает внимание молодому И. С. Никитину, содействует публикации его стихотворений. Он глубоко и основательно изучает историю казачества и на этом основании создает драму «Азовское сидение». Скульптор И. Теребенев, гравер Л. Серяков, украинский поэт А. Корсун, сын писателя Радищева Павел - вот только небольшой перечень лиц, кого, так или иначе, поддерживает (в том числе и материально) Н. Кукольник.

В 1853-56 годах Н. Кукольник участник Крымской войны. Он прикомандирован на Кавказский фронт, где события развиваются не так трагически, как на Крымском фронте. Единственная награда его - медаль «В память войны 1853-1856 годов» на Андреевской ленте. Еще раньше он отказывается от награды и просит наградить его деньгами, которые направляет на издание своего 10-ти томного собрания сочинений. Других наград у него нет.

Трижды ему императором был пожалован перстень. Это особый знак монаршей милости. Первый раз это произошло в 1834 году за драму «Рука всевышнего...», последний раз в 1855 году за выпуск первых трех томов своего собрания сочинений.

В 1857 году Н.Кукольник принимает решение поселиться в Таганроге. «Слава Богу,- пишет он Н. Рамазанову,- я вышел из литературного омута так чист по совести, как ни одному из нынешних деятелей вероятно не удастся. [...] Ты очень хорошо помнишь, что я ни Пушкину, ни другим светилам нашего времени не кланялся, и за это на меня сердились, но все-таки все мы были всегда в сношениях, основанных на принципах взаимного уважения». Таганрогский период жизни Н. Кукольника проникнут, прежде всего, гражданской ответственностью. Он хотя и продолжает литературную деятельность и создает весьма значительные произведения, но основным для него становится работа, прежде всего на пользу города.

Вот только краткий перечень того, чем он занимается на общественном поприще:

-  1857 г. Обращение к правительству с запиской «О народном просвещении в землях, лежащих между Азовским и Каспийским морями с проектом устройства университета в Таганроге». Положительно оценена царем Александром II. Не реализовано по той причине, что попечитель Одесского учебного округа Н. И. Пирогов, известный хирург, воспротивился предложению и добился открытия такого университета в Одессе; - 1859 г. Кукольник Н.  обращается к правительству России с обоснованием необходимости  открытия в Таганроге газеты «Азовский вестник». Официальный «Полицейский листок Таганрогского градоначальника» появляется три года спустя. Есть все основания полагать, что именно обращение Н. Кукольника подтолкнуло генерал-губернаторство Новороссийского края, куда в то время входил и Таганрог, к подобному изданию, хотя Кукольник Н. В., имевший опыт столичной издательской работы, предлагал более обширное издание;

- 1860 г Н. Кукольник составляет для правительства «Записку о построении железных дорог в России».

Кстати, используя свое влияние в кругах С.-Петербурга, он решает в 1863-1867 годах на Высочайшем уровне в пользу Таганрога выбор трассы будущей дороги Москва-Харьков-Таганрог - южные районы России. Официальные круги считали необходимым идти другой трассой, минуя Таганрог. Дорога построена и пущена в эксплуатацию уже после смерти Н. Кукольника;

-  1863 г. Выходит (через Таганрогского градоначальника М. А. Лаврова) на правительство о необходимости, выражаясь современной терминологией, экологической защиты Азовского моря и прежде всего Таганрогского залива.

-  1865 г. Один из учредителей (по данным Таганрогского исследователя А. Цымбал) акционерного общества по постройке в г.Таганроге нового (ныне существующего) здания городского оперного театра и итальянской оперы. Фактически в строительство здания театра он вкладывает собственные деньги;

- 1866 г. Добивается открытия именно в Таганроге здания окружного суда. На окружной суд претендует Ростов-на-Дону. И все же в год смерти Н. Кукольника суд открывается в Таганроге, расположившись в здании, построенном Н. Кукольником (ул.Ленина, 74). Позднее в этом здании размещался Азово-Донской банк.

В 1863-65 годах печатает свои корреспонденции в газете «Голос». Известен также факт пожертвования Н. Кукольником своей библиотеки Таганрогской мужской гимназии (ныне гимназия им. Чехова, литературный музей им. А. П. Чехова), где сохранилась часть этих книг. Большинство этих книг находится в отделе редких книг библиотеки им. А. П. Чехова.

Более подробно основные из перечисленных эпизодов раскрыты в серии последующих очерков, затрагивающих именно Таганрогский период жизни.



                                                                 "Мне жаль России,  жаль  Петра  Великого,  Жаль  Александра I.  которые  своими  глазами  видели  и прозорливо разумели  Таганрога."
Н. Кукольник. Из письма.. 1859

Н. В. Кукольник прибыл на Дон еще в 1847 году. Об этом свидетельствуют его письма. Удалось разыскать большую часть неопубликованного эпистолярного наследия Н. Кукольника, которая до сих пор хранится в разных архивах. Большая часть найденных писем относится именно к периоду жизни Н. Кукольника, связанному с Доном и Таганрогом. Эти же сведения содержатся и в его аттестате.

Достоверно известно, что Н. Кукольник умер в 1868 году, в Таганроге. Следовательно, с Донским краем у него связано почти 15 лет его жизни. Но если первые 3-4 года - это его прикомандирование к области Войска Донского как чиновника по особым поручениям при военном Министре, то с 1858 года и до самой смерти - он постоянный житель Таганрога, непосредственно связанный с жизнью и заботами этого города.

Представляется возможным, опираясь на найденные письма и статьи Н.Кукольника, показать его непосредственное участие в жизни Таганрога и рассказать о той общественной деятельности, которую он осуществлял в бытность таганрожцем. Нам представляется такая постановке особо актуальной, так как и в современных условиях таганрогские краеведы все еще стоят на позициях воспитательно-патриотического краеведения, по существу иногда искажая то, что на самом деле было.

Но прежде всего как попал Н. Кукольник в Таганрог? Сам он это объясняет необходимостью поправить свое здоровье. Естественно, это легче сделать в теплых краях, нежели в условиях Северной Пальмиры. Но, похоже, это была не основная причина. Так, в письме от 7 января 1859 г. своему бывшему сослуживцу Ф. Фан- дер-Флиту он с горечью признается: «Я и рукой махнул на все; везде, во всем и всегда обманут, получил отвращение от этого мира. Мне ничего не нужно.

Умрется как-нибудь, но пока живется, не хотелось бы отказаться от последних утех...».

В письме к А. П. Брюллову, тоже из Таганрога (1860 год) Н. Кукольник пишет: «Наше, т.е. мое, прошло. До сих пор не раскаиваюсь, что бросил Содом и Гоморру и переселился на конец России. Бываю и тут по летам болен, но не скучаю. Теперь, брат, я сам архитектор! Знай наших. Строю дом, сиречь жилище для Кукольника на старость. Прошу только Бога, чтобы перед отходом с этого света как-нибудь устроить жену.»

Видимо были и другие причины, понудившие Н. Кукольника переехать в Таганрог, но о них можно говорить только предположительно.

Известно, что Таганрог был не единственным местом, куда хотел переселиться Н. Кукольник. Были еще Одесса и Феодосия. Переезд в Одессу Кукольник ставил в связь с назначением туда генерал-губернатором своего сослуживца по военному министерству Н. Н. Анненкова. Об этом он даже писал своим племянникам еще в 1854 году. Но случилось так, что Анненков вскорости после назначения в Одессу был переведен в Киев, и планы эти разрушились.

Сведения о желании переехать в Феодосию мы находим в письме к уже упоминавшемуся Ф. Фан-дер-Флиту: «Я приехал в Таганрог лечить мои недуги и Слава Богу знатно поправился. Я могу без больших хлопот перебраться в Феодосию и там блаженствовать под небом благодати.»

В 1856 году выходит в отставку с пенсией в 285 рублей. 1859-1861 годы строит себе жилье в г. Таганроге. Это - дом с несколькими пристройками и флигелем в центре города, а также дачу («хутор» из семи домов и земельным участком около 14 га) под городом, по соседству с рощей «Дубки». Дом в центре города сохранился до нашего времени. «Хуторок» снесен с лица земли. Последние 3 или 4 дома, дошедшие до наших дней, были разрушены по решению Таганрогского горисполкома от 7 декабря 1966г. № 262 в 1968 году.

Каким был Таганрог во время приезда сюда Н. Кукольника? К сожалению, описывая Таганрог того времени, ограничиваются перечислением количества кораблей, прибывших в 1856 году в таганрогский порт, да констатируют факт многонационального (в основном греческого) уклада города. Думаю, что это мало о чем говорит, хотя и не противоречит фактам. Н. Кукольник, принимая решение переехать в Таганрог, меньше всего интересовался количеством кораблей или фелюг, причаливших к рейду . Он глубже смотрел на роль Таганрога в жизни России.

С одной стороны, основание Таганрога было естественным результатом стремления России к югу. Вначале это была военно-морская крепость, признанная защищать рубежи России. Затем, после длительного периода разрушения, когда город был превращен в развалины, на него опять обратили внимание. Таганрог стал торговым портом, игравшим важную роль, как во внутренней, так и во внешней жизни  России. Этому способствовало его местонахождение и природные условия.

С другой стороны, на момент переезда сюда Н. Кукольника в связи с присоединением Крыма к России остро стал вопрос о той роли, которую должен играть южный край России, и Таганрог с Ростовом в частности. Края эти со всех сторон были окружены степями. Надо было решить, как им развиваться. Будет  ли это пастбище для скота и коневодства?  Или это край производства зерновых хлебов? Или надо продолжать сосредотачиваться на том, что Таганрог - морской торговый центр и все должно быть подчинено этому, ибо население края мало, города не развиты, промышленности почти нет, оборотного капитала в земледелии нет?

Но это одна сторона проблемы. Есть и другая. Назовем ее внешнеполитической. С присоединением Крыма и созданием Новороссийской губернии перед правительством остро встала проблема, как быть с запорожским казачеством, благо дело, используя донское казачество, правительство России в конце XVIII века решило, наконец, проблему местного ногайского кочевого населения, жившего между Доном и Кубанью. Как решило, говорить не будем. Но нужно было решить проблему запорожского казачества. По пути донских казаков большинство запорожцев почему-то не захотело идти. Поэтому политически в решении этой проблемы Таганрог стад играть очень важное место. Но когда и эта проблема оказалась решенной и запорожская  Сечь была уничтожена, возникли очередные политические проблемы. И в них Таганрогу, естественно, отводилась уже второстепенная роль. Ситуация ухудшалась тем, что ментальность таганрожцев не отличалась особой энергией, необходимой для преобразований, в отличие от одесситов или позднее ростовчан. Не было и надлежащего простора для умственной деятельности. Благодаря Белинскому, Герцену,  Некрасову и другим деятелям русской культуры интеллектуальная деятельность была, и основном, направлена на разрушение, на противостояние властям. Об этом очень хорошо скажет в свое время Ф. Достоевский в романе «Бесы». Созидание не приветствовалось и   все попытки что-нибудь создать натыкались на противостояние.

Описанные проблемы стояли не только перед Таганрогом. Они были больным местом и для Ростова-на-Дону, и для Нахичевани, и для Мариуполя. У этих городов были разные стартовые возможности и им нужны были свои лидеры. Самое неприятное было в том, что каждый стремился действовать самостоятельно, в своих местных интересах. Все это полно и объективно изложено в работах А. Скальковского, Н. Джурича. С. Голицына, А. Байкова, Н. Кукольника. Д. Бенардаки, Г. Небодь-сина, Я. Флоренсова, П. Работина и других. Работы эти основывались на материалах таганрожцев К. Знаменского. М. Лаврова, П. Скараманти,  С. Попова, Я. Полякова, А. Корсуна, Д. Лакиера, Н. Алфераки, П. Иорданова, А. Шестакова, К. Фоти и др. К сожалению, в благородном стремлении увековечить роль А. П. Чехова в истории Таганрога постепенно как-то оставили без внимания все это. Мы не ставим перед собою задачу в этой статье дать аналитический обзор благородной и полезной работы таганрожцев прошлого века. Отдавая им должное и относясь с пониманием к их гражданскому мужеству (ибо надо было выступать не только против генерал-губернатора и его аппарата, но и против чиновников повыше, а иногда и против своих собратьев по сословию), мы постараемся в меру имеющихся у пас материалов рассказать о том, что внес в это благородное дело защиты Донского края и Приазовья Нестор Васильевич Кукольник.

В 1838 императором Николаем 1 было дано согласие на создание Таганрогской губернии. Естественно, это вызвало различные возражения и родило массу недовольных. Были предприняты меры по устранению преимущества внешней торговли, которой обладал Таганрог и которое сложилось исторически. Это преимущество не давало покоя, прежде всего муниципальным образованиям Одессы и Керчи, которые вступили в торговлю позднее Таганрога и начали развиваться благодаря искусственным мерам, выбитым для Одессы де Рибосом. Почему- то об этом умалчивается, а ведь Таганрог в то время не проигрывал Одессе, хотя Одесса была фактически свободной экономической зоной с беспошлинным ввозом и вывозом товаров, а Таганрог нет. Но этого показалось мало. Пошли по пути закрытия в Таганроге существовавшей здесь банковской конторы. Денежные обороты были стеснены до предела, и, по мнению Н. Джурича, только после осуществления этой меры Новороссийское генерал-губернаторство сумело вывести Одесский привоз на первое место. Но этого показалось мало. Таганрогская торговля подверглась искусственному дроблению. По требованию генерал- губернаторства вокруг Таганрога в пустынных по тому времени местах азовского побережья, без особой надобности, начали создаваться порты. Н. Джурич называет эти порты. Эго Керчь, Бердянск, Ейск, Мариуполь, Ростов-на-Дону. Особое внимание всего генерал-губернаторства было нацелено на разъединение торговли Таганрога с Ростовом. Здесь надо отметить особый вклад графа Воронцова, не менее уважаемых Лонжерона, Строганова и Коцебу, а также энергичного Ростовского головы А. М. Байкова со своей командой.

В 1833 году главный карантин перевели из Таганрога в Керчь. Азовское море было объявлено закрытым для иностранных судов, не выдержавших полного карантина в Керчи. Выли и другие подобного рода меры. Н. Кукольник попадает в разгар этих событий. И в его письмах они находят отзвук. Вот только некоторые примеры.

7 апреля 1859 года Н.Кукольник пишет Ф.Фан дер-Флиту:

«Господи, Боже мой, если не верить нам, громко вопиющим, то неужели трудно составить комиссию из людей благожелающих  и беспристрастных, которая бы на месте вникла в дело и убедилась в нелепости предположений о переводе всех таможен в Керчь, т.е. закрытии Азовского моря для иностранных судов. [...] Отделите Таганрог, т.е. Азовский край от Новороссийского Генерал Губернаторства, и увидите, что в самое короткое время Таганрог перещеголяет Одессу, ибо окрестные силы Таганрога гораздо значительнее, чем силы Одессы. Но кто у нас об этом станет думать и заботиться. Таганрог с закрытием моря с всею Азовскою торговлею пропадет, а Керчь под обухом Одессы не возвысится; ну да что делать...»

«Что это за гонение на Таганрог?- пишет он II ноября 1859 г. Ф.Фан дер-Флиту, - Строганов в бытность у Государя подсунул доклад о присоединении Нахичевани и Мариуполя к Екатеринославской Губернии.

Ты знаешь, что уже давно идет дело об открытии особой Азовской или Петровской Губернии. Остановилось оно за недостатком денег; но необходимость и польза этой меры признана Государственным порядком. Таганрогское Градоначальство представляло некоторым образом зерно этой Губернии. В состав его входили Нахичевань и Мариуполь, а прежде, и весьма разумно, и Ростов с уездом. Так как открыть губернию по финансовым видам представилось затруднительным, то и умудрились, вместо того  как было, и было хорошо, т.е. вместо того, чтобы присоединить к градоначальству и Ростов, отрезали от него Нахичевань и Мариуполь и присоединили для БОЛЬШЕГО УДОБСТВА, к Екатеринославлю, отстоящему от торговых городов за 600 верст, тогда как все три города от Таганрога отстоят в 6-7 часах, а через пароходное сообщение - в 4 часах. Вот тебе образчик здешнего управления.»

Приведенные примеры высвечивают нам только две проблемы. Но их гораздо больше. Перечислим только те проблемы Таганрога, на которые обращает внимание Н. Кукольник:

1.  Административное устройство края. Чиновничий произвол, прежде всего Новороссийского генерал-губернаторства. Соперничество с Ростовом-на-Дону. и, что самое неприятное, с Всевеликим Войском Донским.

2.  Строительство железной дороги, связывающей Курск с Таганрогом и Ростовом. Экономическое развитие края, и прежде всего Донбасса.

3.  Забота о просвещении  населения края (это то, за что потом так настоятельно боролись многие деятели Дона, в том числе и А. П. Чехов).

4. Судьба Азовского моря (в том числе и проблемы, сегодня получившие название экологических, в частности, обмеление и загрязнение моря).

5.  Издание провинциальной газеты.

6. Открытие Таганрогского окружного суда.

7. Совершенствование сельскохозяйственных работ, в первую очередь садоводства.

8. О судьбе казачества как важного и полезного этнического образования.

Н. Кукольник не просто констатирует происходящее. Он всеми доступными способами там, где надо борется, и надо полагать, ему помогают. Он сближается со многими замечательными людьми того времени, жившими на Дону и в Приазовье. Назовем только такие фамилии, как ростовчане А. Банков, А. Корсуи, казаки Г. Хомутов и Н. Краснов, таганрожцы Д. Бенардаки, И. Алфераки, П.Чехов (отец писателя), Я. Поляков. Н. Кукольник материально поддерживал П. Радищева, сына А. Н. Радищева, жившего в то время в Таганроге. Есть основания предполагать, что у него были добрые отношения с Гаэта-но Молла, режиссером итальянской оперы, работавшей в Таганроге и Ростове. Н. Кукольник хорошо понимал оперу, чувствовал музыку, сам пел и даже написал оперу, посвященную казачьему прошлому.

Как участвует Н. Кукольник в решении всех болевых моментов в жизни Таганрога.

Прежде всего, на имя вышестоящих чиновников уходят записки, доклады и т.п. Они касаются, разумеется, Таганрога, но по большому счету он ставит вопрос о Донском крае. В краеведческой литературе нашло отражение его обращение по вопросу открытия для Донского края университета. Это был 1857 год. А вот выдержки из писем Н. Кукольника, нигде ранее не публиковавшихся.

«Таганрог, как я предполагал, узнать нельзя. Жизнь поднимаемся,- пишет он в одном из писем 1868 г. - Дорога на глазах растет. Из гавани вверх до вокзала и отсюда на Матвеев Курган не сегодня, так завтра пойдут паровозы. Рельсы уже навинчены; полотно готово в сложности более чем на половину; нет теперь и малейшего сомнения, что все будет окончательно готово будущей осенью. Ура! Наша взяла, хоть, как говорится. и рыло в крови.»

И «рыло» действительно было в крови. Буквально через один- два месяца Н. Кукольник умирает. Надо сказать, что было много и более мелких дел. Чаще всего это ходатайства за частных лиц. Но основная боль была за край. И главную причину всех сложностей Н. Кукольник велит, прежде всего, в засилье чиновников. В апреле 1859 года он пишет в Петербург;

«Главные начальники все-таки нас не знают, не исключая и Воронцова, который притворился, будто знает вверенный ему край.» В другом месте он приводит такой факт:

«Мордвинов раз в Государственном Совете справедливо сказал, что можно принять меры против огня, язвы, наводнения, против всех естественных бичей, но против БЛАГОДЕТЕЛЬНЫХ  РАСПОРЯЖЕНИЙ  правительства нет возможности принять никаких мер».

Н. Кукольник понимает свои заслуги перед Таганрогом. 'За два месяца до смерти он пишет:

«Я  по крайней мере, сделал для нее все, что было в силах усердного и верного Гражданина и на плоды моего усердия гляжу с простительной гордостью и благоговейною признательностью. Прославляю Промысел, видимо, руководивший и поддерживающий меня в истинно трудное время.»

Есть и другая сторона деятельности Н. Кукольника, публицистическая. П. Кукольник в Таганроге продолжает свою литературную деятельность. Об этом не пишут. Считается даже, что он отходит  от нее. На самом деле он продолжает писать драмы, романы, стихи. Публикуется в газете «Голос». Здесь помещена масса статей и заметок на животрепещущие темы жизни края. Известны публикации его «Азовских инеем» (о нуждах края), «Заметки ни о чем» (философские рассуждения о России, о русском человеке), о развитии железных дорог в России. Из писем следует, что Н. Кукольника волнуют больные проблемы судопроизводства.

Здесь же, в Таганроге, он начинает писать воспоминания. Но нападки на него не утихают. По- прежнему считается, что Н. Кукольник- это реакционер, прославляющий самодержавие. Его обвиняют в безвкусице.  И письма Н. Кукольника показывают, что он на это не обращает внимания.

В последние годы жизни он, по свидетельству близких ему людей, многие свои произведения не спешит отдавать в печать. «Пусть подождут, вылежатся!»- говорил он.  И они лежали. Но и после смерти отношение к нему не меняется. Так и лежат невостребованными результаты трудов этого достойною гражданина Таганрога, сына России, незаслуженно забытого и обвиняемого Бог знает в чем еще с времен  его современников.


В мае 1995 года Таганрог пережил обилие праздников. Это -50-летие Победы, и 100-летие открытия радио, и 140-летие отражения англо-французского десанта во время Крымской войны. Но одно событие, тоже юбилейное, прошло незамеченным. В Таганроге, по крайней мере, точно. О нем лишь одной строкой упомянула газета «Сегодня» (13.5.95). Вот эта строчка:

«1865 г. Основан университет в Одессе». Вы спросите, причем тут Таганрог? Не спешите. У Таганрога своеобразная судьба, и если бы не Таганрог, университет в Одессе был бы открыт не в 1865 году. Ибо вопрос об университете подымали не они, а открыли у них, в Одессе.

Став гаванью по воле Петра на севере Азовского моря, затем по той же воле разрушенный и переданный туркам, Таганрог на своих плечах и своей судьбой выстрадал становление торгового дела. Чтобы не дать развиваться Таганрогу и получить преимущества в торговом деле, Одесса применяла любые меры, уничтожающие Таганрог как муниципальное образование. Создание Одесского университета - это одни из результатов этой напряженной борьбы.

Нет сомнения, что университет в Одессе рано или поздно появился бы и без Таганрога. Но, обратившись в 1857 году, Таганрог подтолкнул тех, кому надо было принимать решение, на более решительные действия.

Впрочем, начнем все, но порядку- В 1857 году на постоянное место жительства в Таганрог переехал русский писатель, действительный статский советник Н. В. Кукольник. Как мы уже говорили, его знакомство с Таганрогом состоялось гораздо раньше. Владея достаточной информацией о крае, Н. Кукольник обращается с докладной запиской на имя Министра Народного образования. Он излагает свои мысли о возможностях развития края, а записку так и называет: «О народном просвещении в землях, лежащих между Азовским и Каспийским морями с проектом устройства университета в Таганроге».

Попытаемся уточнить, какое содержание вкладывал Нестор Васильевич в понятие «земли, лежащие между Азовским и Каспийским морями». Эти земли в силу каких-то особых, и по сей день невыясненных обстоятельств, в то время административно управлялись из Одессы, а в педагогическом отношении принадлежали Харьковскому учебному округу. А земли эти нуждались в своем развитии, которое всячески тормозили господа из Одессы.

По Н. Кукольнику «земли, лежащие между Азовским и Каспийским морями» - это земли Войска Донского. Ставропольской губернии с нынешним Краснодарским краем. Таганрогское и Керчь-Еникольское градоначальства, Ростовский уезд и Бердянск с прилегающим к нему восточным побережьем. Вот эти-то земли, по соображениям Н. Кукольника, обладали особыми условиями и потребностями и нуждались в образовании. Надо отдать ему должное. Соображения эти и до сего дня  не утратили своей актуальности. Они достаточно  смонтированы и подкреплены статистическими данными. Коротко перечислим их в изложении Н. Кукольника.

Первое- это ОГРОМНОЕ  СТЕЧЕНИЕ СЫРЫХ ЗЕРНОВЫХ ПРОДУКТОВ для отправки   через порты. Очевидно, для этого нужны лица, обладающие соответствующей профессиональной подготовкой. Второе - наличие в здешних краях, прежде всего в Донбассе, больших ЗАПАСОВ КАМЕННОГО УГЛЯ, - эксплуатация которых тоже всевозможно без специальных знаний. Та же ситуация касается и наличия манычской соли.

Далее Н. Кукольник отмечает развитие СКОТОВОДСТВА, ОВЦЕВОДСТВА и КОНЕВОДСТВА. Отрицание необходимости специальной подготовки профессионалов в этих вопросах просто неуместно. Особо выделяет Н. Кукольник РЫБОВОДСТВО. Анализируя современное состояние рыбоводства, Н. Кукольник делает вывод, что оно находится на уровне, характерном временам Запорожской Сечи, т.е. отстает минимум на сто лет. ВИНОДЕЛИЕ, тоже не обойдено вниманием Н. Кукольника. «Донские вина, -пишет он,- правильно приготовленные, могли бы в ряду лучших европейских вин  получить самое  почетное место». А уж в вине он толк знал. И, наконец. ТОРГОВЛЯ и КАБОТАЖНОЕ ДЕЛО. Они должны соответствовать современным требованиям. Но, по замечанию Н. Кукольника, суда строятся по самой плохой конструкции, а «числом каботаж далеко не соответствует потребностям азовской торговли».

Естественно, кадры специалистов надо брать и готовить из местного населения, численность которого Н. Кукольник оценивает в 1,6 млн.  человек. Из них в городах проживает 20 процентов населения (в число городов Н. Кукольник включает и  22 станицы с числом жителей 3  и  более тысяч человек). Для справки скажем, что, но состоянию на  1857  год по данным Н. Кукольника, в Таганроге было 22,5 тыс., в Новочеркасске- 17.9тыс.,  Нахичевани - 14.2 тыс., Керчи- 13.1 тыс., в Ростове-на-Дону было 10,9 тыс., в то время как скажем, всаднице Вешенской проживало 16,4 тыс.

Наличие в крае казачьих войск Н. Кукольник относит к особому свойству края. Это также предопределяет необходимость просвещения, особенно в элитной (дворянской) части казачества, численность которой оценивалась в то время в 5,2 тыс. Эта часть должна «иметь непременно высшее, по крайней мере, гимназическое образование». Как бы предвидя возражения, зачем учить казака, когда дело его махать  шашкой, Н. Кукольник приводит пример из войны 1812 года, когда казаки, взяв в плен курьера с весьма ценными бумагами, так и не могли  прочесть из-за незнания языка. Поэтому так относиться к казачеству, обрекая его на необразованность, нельзя.

Каково же состояние с образованном в крае? Н. Кукольник отмечает, что имеется всего два высших заведения - Харьковское и Одесское, где жители края могут получить, образование.  Они отдалены от края расстоянием в 600-800 верст. Поневоле меньшая часть населения довольствуется Новочеркасском и Екатеринославской гимназиями, а также станичными и окружными училищами. Остальная часть края, по мнению Н. Кукольника, тяготеет к Таганрогской гимназии. Говоря так, Н. Кукольник обращает внимание еще на одно обстоятельство. Это то, что училища учреждены и период с 1803 по 1815 годы, т.е., когда азовская торговля только развивалась.

В итоге Н. Кукольник делает вывод, что необходимо «в центре Азовского края учредить высшее учебное заведение». Таким центром, по его мнению, «должен быть избран Таганрог, ибо нее, что находится восточнее железной дороги на Феодосию, «самым естественным путем будет стремиться к Таганрогу».

Далее Н. Кукольник приводит выкладки, как надо организовать учебный процесс в университете. Здесь он опирается на данные своего отца, который в свое время стоял у истоков основания Неженской гимназии.

Важно подчеркнуть, что Н. Кукольник прямо не рассчитывает на понимание и поддержку. Поэтому он говорит в своей записке:

«Я осмелился бы ходатайствовать в разрешении мне средствами частными устроить высшее воспитательное заведение с платою за воспитанников на общем основании пансионов, с тремя высшими против гимназии классами, в коих бы преподавались науки и искусства, необходимые для образования офицера, хозяина и негоцианта и вообще благовоспитанного члена общества».

Другими словами, он предлагает открыть частное высшее учебное заведение в Таганроге за свой счет.

Решать должны были в Одессе.  В то время центр Новороссии был там. Чтобы ввести читателя в курс того, какие отношения существовали между Одессой и Таганрогом в те времена, приведем выдержки из корреспонденции по Таганрогу (газета «Новое время» 15 марта 1874 г. ГАРО ф.577. оп. 1. дело 66, лист 38).

«... все правители Новороссии, живя в Одессе, насильственно возвышали ее. Одно семидесятилетнее существование в ней порто-франко много помогли искусственному возвышению торговли в Одессе, но зато насильственно повредили развитию других тортовых портов, а особенно Таганрогу»,

Примеров «насильственного вреда» автор заметки приводит массу и нет необходимости  подробно их перечислять. Какие же благовидные доводы нашли в Одессе, чтобы в очередной раз отклонить предложение, не обращая внимание, что Н. Кукольник предложил для учреждения Университета в Таганроге дать свои деньги?

Эту «почетную» и трудную задачу решил попечитель Одесского учебного округа Пирогов. Прежде чем подробно рассказать о его возражениях, несколько слов, а кто же такой Н. Пирогов, попечитель Одесского учебного округа. Николай Иванович Пирогов (1810-1881) вошел в русскую историю прежде всего как хирург и анатом, основоположник  военно-полевой и анатома- экспериментальной хирургии. Он был членом-корреспондентом Петербургской Академии наук Николай Иванович впервые произвел операцию под наркозом на поле боя (1847), ввел неподвижную гипсовую повязку, предложил ряд хирургических операций. Он также впервые привлек женщин (сестер милосердия) к медицинской деятельности. Идея эта впоследствии легла в основу концепции женского медицинского образования. Он даже организовал в России то, что впоследствии получило название «Красный крест». В тот период, когда Н. Кукольник обратился со своей запиской к власть предержащим. Н. Пирогов вынужден был прекратить свою хирургическую практику и заняться педагогикой. Предложение об этом было сделано ему в мае 1856 года. И он дает согласие. Вот его кредо как педагога:»...Я от своей независимости и от своих убеждений не отказываюсь. Я ничего не ищу. Если  действительно желают, чтобы я мог быть полезным, то пусть меня не останавливают на пол пути... (из письма баронессе Раден от 18 мая 1856). В сентябре ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ  ВЕЛИЧЕСТВО подписывает Указ о назначении «совещательного члена медицинского Совета Министерства внутренних дел, - заслуженного профессора, действительного статского советника» Пирогова Н. И. попечителем Одесского учебного округа. Таганрог, таким образом, попал в сферу его деятельности. И можно было только радоваться, что человек прогрессивных убеждений, от которых он не намерен отказываться, взялся за вопросы образования.

Убеждения Н. Пирогова изложены в его педагогических трудах. Одной из таких работ можно назвать статью «'Вопросы жизни» (1856 г. журнал «Морской сборник»). Статья была положительно оценена современниками. В частности, такой известный педагог как Ушинский К. Д. очень высоко отозвался об идеях Н. Пирогова. А идеи эти мы бы кратко сформулировали так: «Нельзя делать, человека поклонником мертвой буквы. Его надо научить мыслить свободно и самостоятельно.»

Став Попечителем учебного округа. Н. Пирогов начинает на практике реализовывать свои идеи. Вот только некоторые из нововведений  Н. Пирогова в учебный процесс гимназии округа:

 1. Включение в процесс обучения новых воспитательных идей, направленных на развитие у учащихся наблюдательности.

 2. Организация в ходе обучения литературных бесед и вечеров, развивающих способности учащихся отстаивать свободу мысли и самостоятельность.

3. Обеспечение надлежащей  материально- технической базы гимназий,  школ.

4.  Улучшение быта учителей. Разрешение им давать частые уроки.

5.  Усовершенствование системы оценки знаний учащихся.

20 января 1857 года Н.Пирогов обращается к Министру просвещения Норову А. С. с докладной запиской «О ходе просвещения в Новороссийском крае и о вопиющей необходимости преобразования учебных заведений». Здесь, видимо основываясь на перечисленных выше нововведениях, Н. Пирогов поднимает вопрос о преобразовании Ришельевского лицея в Одессе в Новороссийский университет.

Как видим, по времени предложение Н. Пирогова совпадает с подачей предложения Н. Кукольником. Разумеется, предложение Н. Кукольника отдают на заключение попечителю Одесского учебного округа. Конечно, с позиции современных такой поступок вряд ли надо считать корректным. И. Н.Пирогов оказывается не на высоте. Не на высоте хотя бы потому, что идеи, содержащиеся в обеих записках, принципиально различные.

Что предлагал Н. Кукольник? В своей записке он говорит о крае на юге России, который в силу своего выгодного положения и недостаточно используемых природных богатств нуждается в образованных людях. И эти кадры надо готовить, из местного населения русских, казаков, украинцев, армян, греков, калмыков и т.д.

Что же противопоставлял этому педагог-новатор Пирогов Н.? По Н. Пирогову  университет в этих краях нужен  затем, чтобы привлекать в Россию и давать высшее образование соседям-единоверцам (болгарам, сербам, хорватам, грекам и другим «православным, поданным Турции и задунайских княжеств»). Другими словам, педагога-новатора беспокоят вопросы политические, вопросы распространения влияния России на народы Запада. Он четко ориентируется на политику Николая I, приведшую к Крымской войне, где Россия потерпела поражение.

Но пока не было предложения Н. Кукольника, вроде бы все было хорошо. Но тут надо что-то отвечать, как-то возражать. И в своем разборе (ГАРО ф.579, оп.1. д.434. л. 1-12) Н. Пирогов приводи; 1такие возражения:

1.  Азовский край, так подробно описанный Н. Кукольником и за который он высказывает такую тревогу,- это «полудикая страна» со всеми вытекающими последствиями. Естественно, Одесса-это «многолюдный торговый и образцовый город».

2.  Народонаселение этого «полудикого края» по численности не укладывается в норму, «вообще определяющую народное образование». Манипулируя среднестатистическими данными. Пирогов утверждает, что из 1.6 млн. населения края едва ли наберется 44 человека, которые будут обучаться в Университете. По мнению оппонента, казаки вообще в университетском образовании не нуждаются, а все остальные калмыки, татары, армяне  и прочие, составляющие другое население, вряд ли найдут в своей среде хотя бы одного человека, пожелавшего учиться в Университете.

Господин Пирогов с самоуверенностью, присущей одесситам, не желает видеть, что Алфераки Н. Д. в свое время окончил Академию художеств, А. Корсун - харьковский университет, а сын таганрогского гражданина Серебрякова Я., армянин по национальности, в то время уже получает образование в Париже. Да и Таганрожец А. Лакиер, выпускник московского университета, защитил диссертацию и успешно работает на поприще истории. Зачем это знать великому хирургу и педагогу-новатору!

3. Но даже сели не обращать внимания на эти два и без того «убийственных» довода, вновь создаваемый университет, считает Пирогов, не на что будет содержать, так как предлагаемые Н. Кукольником налоги «едва ли можно будет собрать». Одесский джентльмен от просвещения опускает то обстоятельство, что Н. Кукольник согласен дать свои собственные деньги на содержание Университета. Край, который описывал Н. Кукольник, он считал диким, народ которого не имеет никакого тяготения к образованию, а удел казачества - не образование, а защита отечества.

Какой же вывод напрашивается из всего сказанного. Конечно, открывать в Таганроге университет нельзя. ЕГО НАДО ОТКРЫТЬ В ОДЕССЕ.

Когда-то А. Пушкин полушутя сказал о себе: «Аи да Пушкин! Аи да сукин сын!» Не знаю, удостоил ли себя такой лестной оценки Пирогов, поставив подпись под документом. Но то, что аналогии напрашиваются, причем не лучшего свойства, несомненно. Впрочем, судите сами.

Страна полудикая, именуемая Азовским краем, в которой проживают казаки, не нуждающиеся в университетском образовании, а также калмыки, татары, армяне, которые не найдут и одного пожелавшего учиться в Университете, конечно в таком, который бы находился в Таганроге, не нуждается в Университете. Это - очевидно. Однако, если этот Университет будет открыт в Одессе, всем им срочно университетское образование понадобится. И казакам,  и калмыкам, и армянам, и татарам.

А почему, спрашивается, в Одессе? Почему не в Крыжополе или скажем, Хаценетовке? Хотел же Остап Бендер сделать центром шахматной мысли Ныо-Васюки, а не Одессу! Но то был Остап, который чтил хоть Уголовный кодекс. Пирогов не то, что Уголовный кодекс, он и с географией не в ладах, хотя просвещением и ведает. Он «ничтоже сумняшеся» утверждает, что хотя Одесса пока еще не центр вселенной, но то, что это  центр Азовского края - несомненно.

Вот его слова: «Занимая северный угол Черного моря. Одесса лежит на вогнутости берега, по которой размещены значительные города Новороссии. Все другие города, приближаясь слишком много к западной или ВОСТОЧНОЙ  оконечности упомянутой вогнутости, лишены выгоды такой центральности, коим, как видно по одному взгляну на карту, Одесса пользуется не только в отношении к приморским городам Новороссии, но и к тем  их них, которые лежат во внутренности материка».

Я взял карту, долго на нее смотрел и даже пытался делать, какие-то измерения. Правда, я учился в советской школе в отличие от Пирогова, но у меня ничего не получилось. Ибо край тот, по Пирогову, простирался от Дунайских гирл до Тамани. Никак геометрически или географически центр края для казачества, скажем, не получался в Одессе. Ну, просто никак, хоть лопни. И тут я понял. Если попечитель народного просвещения проявил подобные «недюжинные» знания в географии края, то Университет, естественно, надо было открывать к Одессе. Там ведь таких попечителей пруд пруди. Пусть хоть подучатся, да знания свои расширят, как сегодня принято говорить, «без отрыва от производства». Другой практической «пользы» от рассуждений Пирогова я не узрел.

И университет открыли! Открыли в Одессе на базе Ришельевского лицея. И сразу все возражения, которые не позволяли реализовать предложения Н. Кукольника, как по мановению волшебной палочки, исчезли. И край почему-то стал не «полудикий». И у казаков тяга к образованию появилась. А главное, налоги стало можно собирать, разумеется, оставляя их в Одессе.

А ведь все начиналось так хорошо. Сам Государь-Император 19 февраля 1857 года на записке Н. Кукольника собственноручно начертал: «Есть мысли весьма хорошие, но требуют ближайших соображений, чем и прошу заняться неотложно». Видимо Государь-Император в географии слабоват был, в отличие от Н. Пирогова, а то написал бы иначе. Правда, буквально через несколько лет Государь-Император освобождает Н. Пирогова от попечительства учебным округом. Но дело-то сделано.

Описанная история получила неожиданное развитие, по крайней мере, для меня. 4 октября 1995 года в Ростове-на-Дону торжественно было отмечено 80-и летие Ростовского университета. Как рассказал мне Глава администрации города Таганрога,  Шило С. И., который присутствовал на этом юбилее, в докладе ректора университета, доктора физико-математических наук, профессора Белоконь В. А., имя Н. Кукольника упоминалось дважды. Дважды, и оба раза в положительном аспекте. Ибо обосновывая в начале XX пека необходимость открытия в Ростове-на-Дону собственного университета, ростовчане в свое время неоднократно и умело апеллировали к аргументации Н. Кукольника, содержащейся в его записке 1857 года.

Особенно активно начали добиваться ростовчане открытия в их городе высшего учебного заведения после того, как в 1906 году им не удалось переместить в Ростов-на-Дону Варшавский политехникум. Этот институт переместили в столицу Войска Донского г. Новочеркасск. Ныне что - Новочеркасский политехнический институт.

Здесь надо отметить, что в 1900 годы Ростов-на-Дону стал далеко не тем, чем он был во времена Н. Кукольника. За какие -то 30-40 лет ситуация резко изменилась. Произошло это, по мнению ростовчан, в силу того, что в отличие от Таганрога и Новочеркасска, которые были насажены искусственно (первый - Петром 1, второй - Александром I), Ростов населился сам по себе, без нянек, в силу жизненной необходимости. К концу века, по меткому замечанию А. П. Чехова, Таганрог стал представлять «мертвый город». Признаки такого омертвления намечались еще к 60-м годам, но к концу века это омертвление усилилось. Торговля, то,  чем жил город, упала. Подчинение города Области Войска Донского, за что в то время верноподданный городской голова А. Н. Алфераки предлагал выразить «благодарность Государю Императору» тоже способствовало запустению города. Причем это запустение приняло такие масштабы, что «Таганрогский вестник» в это время с полным основанием писал:

«Таганрог как портовый город, и с совершенно особым населением, едва ли мог выиграть от этого присоединения. Это, между прочим, сказалось и в том, что сама же донская администрация возбудила вопрос о воссоздании Таганрогского градоначальства».

Практически вопрос создания университета в Ростове-на-Дону был поднят самой жизнью, развитием города. И особую остроту этот вопрос приобрел в 1911 году. Ростову удается даже добиться принятия решения на специальном межведомственном совещании об открытии университетов в Екатеринбурге, Самаре, Воронеже и Ростове. И это при 14 претендентах! Разумеется, Таганрога среди этих претендентов быть не могло. Но в 1914 году становится ясным, что университета в Ростове не будет. Министр народного образования решает воздержаться от проекта «в ожидании получения городом обещанных денег».

По справедливому замечанию ректора Ростовского университета уже нашего времени, Ю. А. Жданова: «не было бы счастья, да несчастье помогло»: началась война. В 1915 году возникает необходимость эвакуации Варшавского университета. Эвакуация происходит в июне 1915 года. 12 августа 1915 года члены Совета Варшавского университета производят совещание с представителями г. Ростова-на-Дону по поводу перевода университета в Ростов. И в сентябре 1915 года университет переехал в Ростов-на-Дону.

Наконец-то завершились многолетние хлопоты ростовчан, и тем самым сбилась мечта гражданина России Н. Кукольника. На юге России появился первый университет. 5 мая 1917 года постановлением Временного правительства Варшавский университет был упразднен. А на его основе был учрежден Донской университет.

В своих публицистических очерках, опубликованных в 1857 году в «Сыне Отечества», Н. Кукольник писал:

«,,.мы не считаем нашей современности совершенною. О, далеко нет! Совершенствование се бесконечно; едва ли кто-нибудь даже утопически может продлить крайнюю, конечную ее точку. Но итого также явствует, что не должно ограничиваться только настоящим; нет, надо работать впрок, и Кант прав, когда говорит: «Одно поколение воспитывает другое; воспитание детей должно соглашать не с настоящим, но с будущим лучшим состоянием человеческого рода».

Ростов-на-Дону стал одиннадцатым городом России, в котором был открыт университет после Москвы, Петербурга. Казани, Харькова, Юрьева, Киева, Одессы, Варшавы. Томска и Саратова. Правда, за это же время был закрыт университет в Вильно, но всмотритесь в этот список. Седьмой университет был открыт в Одессе после обращения П.Кукольника на высочайшее имя. Одиннадцатый университет, открытый настойчивыми хлопотами ростовчан ровно через 60 лет после этого обращения показал, что доброе дело не забывается.


К моменту появления действительного статского советника (чин, равный званию генерал-майора) Н. Кукольника в Таганроге не выходило ни одной газеты. А город, между тем, развивался. Население его составляло более 20 тыс. жителей, имелся торговый порт,  и работало около 30 предприятий.

Опыт издательской работы у Н. Кукольника был. В 1836-41 годах он издавал «Художественную газету», затем журналы «Иллюстрация» и «Дагерротин». В 40-х год ах он был также редактором журнала «Русский вестник». Наряду с этим 49-ти летний Н. Кукольник имел достаточный опыт журналистской работы. Вот только перечень журналов и газет, в которых он в разное время печатался: «Сын отечества», «Библиотека для чтения», «Русская беседа». «Современник», «Журнал министерства народного просвещения», «Русское слово», «Северная пчела», «Русский инвалид», «Голос», «Северная почта», «Санкт Петербургские Ведомости», «Биржевые ведомости» и другие. О том, что это был положительный опыт, свидетельствуют отзывы. Так, в 1909 году, в журнале «Нива» в статье П. Быкова, посвященной столетию со дня рождения Н. Кукольника, находим такую оценку журналу «Иллюстрация», издаваемому Н. Кукольником.

«Журнал велся в высшей степени добросовестно, вполне литературно и по полноте и разнообразию содержания был изданием, выдающимся для того времени».

К моменту переезда Н. Кукольника в Таганрог здесь предпринимались попытки издания отдельных работ, которые хотя и не являлись периодикой, но все же говорили о наличии здесь достаточно квалифицированных литературных сил.

Прежде всего, мы выделили здесь Я. С. Флоренсова. Именно Я. Флоренсов был тем человеком, кто позднее возглавлял первое периодическое издание в Таганроге «Полицейский листок таганрогского градоначальника». В одном из первых номеров он опубликовал в этом «Листке» исторический очерк Таганрога. В 1860 году им написано в виде рассказа предание о Матвеевом Кургане. Позднее им были написаны и помещены в «Памятной книжке Таганрога» и другие исторические рассказы.

В 1855 году, во время Крымской войны приехал в Таганрог местный уроженец Н. Ф. Щербина, известный русский поэт. Серьезной литературной работой занимались отец и сын Красновы. Н. П. Краснов в 1862 году издал книгу «Оборона Таганрога». Сын впоследствии вошел в науку своими исследованиями, прежде всего статическими по казачеству. Автор ряда Этнографических и метрических работ по донскому казачеству.

В 1862 году в «Отечественных аптеках» публикуется исследование Н. Т. Джурича, впоследствии городского головы. «О значении для  России южного края вообще и Таганрога с Ростовом в особенности», значение которого в силу хотя бы привлечения значительного фактографического материала трудно переоценить.

Доктор медицины Пантелей Иванович Работин (умер 1887) в 1868 году издал в С.-Петербурге свою диссертационную работу «Медико-топографичсское описание Таганрогскою градоначальства». В 1859 году в Таганрог возвращается А. Б.  Лакиер, известный ученый, исследователь и литератор. Достаточно заметить, что его исторические труды не потеряли своей значимости и для нашего времени.

К этим фамилиям можно добавить А. Корсуна, П. Радищева и других таганрожцев того времени, так или иначе подвизавшихся на литературной пиве. Однако, это перечень только таганрожцсв. Но как история Таганрога, так и разные социально-экономические проблемы края и России, связанные с Таганрогом, привлекали внимание серьезных исследователей того времени. Историки  Елагин, Н. Устрялов, А. Скальковский много внимания уделили временам Петра 1, истории запорожского казачества и торговли. В печати того времени («Отечественные записки», «Голос», «Московские ведомости», «Коммерческая газета» и др.) печатаются статьи К. Веселовского, Тернера, М. Голицына, Г. Нсбольсипа и других. Публикуется тут и сам II. Кукольник. Назовем только его «Азовские письма».

Анализ этих публикаций позволяет сделать несколько выводов. Первый сводится к тому, что для юго-восточного края России во время Таганрог был не только важным торговым центром. Он был также центром культурным, начиная с 1806 года, когда здесь была основана одна из первых гимназии в России. П. Фылсвский в своей неизданной работе «Печать и книга в Таганроге» этот вывод выразил так:

«Весь бассейн Дона, Нижней и Средней Волги - это была сфера культурного и торгового влияния Таганрога. Нижегородские ярмарки и Крещенская в Харькове прсизобиловали товарами, шедшими из Таганрога; аристократия и буржуазия Дона, Ростова и Азовского побережья получала свое образование в Таганроге».

К сказанному надо добавить еще одно интересное обстоятельство, найденное нами в газете «Азовский вестник» №1 за 1871 год.

«Одним из коренных недостатков Новороссийского края – это почти повсеместное непонимание интересов русского населения, или, лучше сказать, русских интересов. Мы, таганрожцы, конечно грешим этим грехом всего менее, так как Таганрог - город уже чисто русский. Но, к сожалению, этого вовсе нельзя сказать, о других городах Новороссийского края, особенно об Одессе, его как бы столице».

Трудно комментировать такое высказывание, но не задуматься над этим нельзя.

Заслуживает внимание и то, как сами таганрожцы относились к проблеме кадров для городской периодической печати:

«Люди, умеющие справиться с буквою ЯТЬ и ЗАПЯТОЙ, найдутся во всяком уголке обширной России, и могут всегда на пользу общества заявишь в печати тот или другой факт местных интересов [...]Вообще провинциальная журналистика не есть, так сказать. поприще ученой литературы, требующей людей ДРУГОГО СОРТА. а просто всякий провинциальный орган- есть издание с отличительным характером всех вообще местных вопросов и т.п.»

Пишет это гражданин Ейска И. Подушка в 1871 г.

 Все это еще раз говорит, что периодическое издание Таганрогу в го время было крайне необходимо. Актуальность его не требовала особого доказательства, а издание должно было быть региональным. Но как говорится, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

1 февраля 1859 года Н. Кукольник подаст прошение на имя министра просвещения Е. П. Ковалевского. Нам не удалось пока разыскать полный текст этого прошения, поэтому мы используем сведения из публикации В. Шумова «У истоков печати Таганрога» («Таганрогская правда» 25.09.1984). В этом прошении Н. Кукольник пишет:

«Около 12 лет изучая Азовский край, который составляет область, совершенно отдельно от остальной России, я постоянно более и более убеждаюсь в необходимости иметь в этом крае особую газету, которая могла бы служить органом здешней торговли, хозяйства, литературы, паук и всех вопросов, относящихся до городского и сельского быта здешних жителей...

Торговля наша крайне стесняется невозможностью сообщения здешним землевладельцам и негоциантам необходимых свежих и своевременных сведений о ходе и движении торговых дел. Наше хозяйство точно в таком же положении. Науки, литературы и художества не имеют ни пути к известности, ни места для обмена мыслей».

Наверное, прошение Н. Кукольника получило определенный резонанс не только в правительственных кругах. Есть данные, что оно стало известно и литераторам столицы того времени. Нам удалось найти письмо Н. Кукольника, датированное 9 марта 1859 года. Письмо адресовано известному издателю А. Краевскому:

«Вы говорите: зачем я затеваю здесь газету? Необходимо. Вот случаи. Накануне концерта дядя одной участницы взял и умер. По важности той дамы, по важности участия ее в концерте, следовало концерт отложить, но как это сделать, как объявить? 300 слушателей. Пришлось бы объявление по перекресткам с барабанным боем, с Трубным Глаголом, тогда как будь киста и дело в шляпе. И сколько других случаев поважней этих. Не спорю, больших статей тут печатать не следует, потому что содержание их должно идти прямо в рот Правительству или просвещенной его части; гак они нашего Азовского листка читать не станут; но для наших ежедневных нужд домашняя газета необходима и я послал просьбу Министру. Знаю, что скажут: нельзя. Право, буду просить Государя. Если другие города могут иметь Губернские Ведомости, то, конечно, не миновать своего листочка торговому Таганрогу. Если можете, помогите моей просьбе [...], а нет, то промолчите».

Министр передает прошение для рассмотрения генерал - губернатору Новороссийского края и Бессарабии А. Строганову.

В прошении четко формулируется его цель: «Необходимость издания особой газеты в Таганроге, как естественном центре Азовского края, становится очевидною».

   К прошению приложена и программа газеты, которую Н. Кукольник предполагает назвать «Азовский вестник». Выпускать ее он намеревается одни раз в неделю, по субботам, публикуя в ней - внутренние и официальные известия, сообщения о торговле, а также хронику, смесь, объявления».

Одесские власти, естественно, проект отклонили. Другого и ожидать было нельзя. Да и Н. Кукольник это отчетливо понимал. Как отмечало спустя 30 лет «Новое время» «...все правители Новороссии, живя в Одессе, насильственно возвышали се». А тут какой-то Таганрог проявляет неслыханную дерзость и предполагает иметь такую роскошь как издание газеты для города, находящегося в подчинении, когда в самом центре, в самой Одессе, такого органа ист. Это даже ставит генерал-губернатора в неловкое, извините, положение. Но нужны причины, чтобы отказать.  И причины срочно находят.

Первое. В Таганроге нет опытных цензоров.

Второе. Читательская аудитория газеты будет мала. («На большое число достаточно просвещенных читателем в Приазовском крае рассчитывать нельзя»,)

Выясняется, что Н. Кукольник предвидел трудности с цензурой. Поэтому, имея достаточный, а может и превосходящий одесских чиновников опыт общения с цензурой, он предлагает установить для газеты чиновную цензуру в лице директора гимназии, а в сомнительных случаях даже посылку статей в административный центр. Но не много ли хочет этот самый Н. Кукольник?

«Губернские Ведомости вовсе не продукт литературной деятельности, а скорее создание служебной обязанности губернского управления...»,- находим мы в газете «Таганрогские ведомости» в 1871 году.- Как кажется, что Губернские ведомости имеют над собой тройной контроль: - губернаторский, вице-губернаторский и цензорский». И А. Строганов делает заключение, что если краю и нужно периодическое издание, то не газета, а «торгово-промышленные листки, которые содержали бы в себе не более как числительные сведения, полезные для соображения местной торговой, промышленной и ремесленной деятельности с тем, опять же,  чтобы цензура была ответственная перед министерством народною просвещения, так как мне нет никакой возможности в таком отдалении иметь должное за тамошней цензурой наблюдение».

Таким образом, как и первое гражданское начинание Н. Кукольника (открытие в Таганроге университета), так и  второе (открытие краевой газеты) не получило своего естественного развития. Но результаты в последнем случае все же были, и они проявились немедленно. Обычно считают 1859 год (см. «История Таганрога» П. Филевского, стр.368) датой получения разрешения   на   издание   «Полицейского   листка  Таганрогского градоначальника». Издание в основном было официозное. Основное место в нем занимали распоряжения местных властей. При этом листке выходил «Торговый бюллетень», обозначающий существующие цены на отечественные и иностранные товары при Таганрогском порте, фрахты и приход, и отход кораблей. В 1870 году эта газета переименовывается в «Бюллетень Таганрогских) градоначальника» и в таком виде выходит до 1887 года, когда градоначальство было упразднено.

В 1870 году право на издание собственной газеты получил Павел Спиридонович Миссури (умер 1878). Эта вторая газета Таганрога называлась «Азовский Вестник», выходила она два раза в неделю. И. Кукольника уже не было в живых. Редактором газеты был бывший учитель гимназии Ф. Браславский. Но и эта газета косвенно все же оказалась связанной с именем Н. Кукольника. Так, редакция газеты размещалась на Большой улице в доме А. И. Работиной (по первому мужу Кукольник). Газета печаталась в типографии П. Миссури, которая занимала небольшое помещение в здании, расположенном во дворе дома той же А. Работиной. Дом этот  после ее смерти приобрел Я. Поляков, и при перестройке зданий подземельный Банк помещение типографии П. Миссури было снесено. В I878 году, в связи со смертью издателя, газета прекратила свое существование, но в 1881 году она возобновилась уже И. П. Мироновым под названием «Азовские слухи». В конце концов она получила название Таганрогский вестник, и под таким названием выходила вплоть до 1917 года. Издателями ее в разное время были А. М. Миронов, М. А. Миронов. В 1898  году редактором ее был М. И. Краснов.

Мы не ставим задачу написать здесь очерк по истории таганрогской печати. Это не наша задача, да и мы не готовы решать ее. Однако не упомянуть, что развитие печатного дела вызнало к жизни ряд замечательных таганрогских журналистов, мы не имеем права. К сожалению многие из них писали под псевдонимом, например «Альфа», «Шиллер из Таганрога», «Лампадо-Залихватский» и др. В историю Таганрога как журналист вошел прежде всего «Шиллер из Таганрога». Известно, что это был А. Тараховский, Это о нем П. Филевский писал:

<  А. Тараховский> первый возбудил живой интерес к местной прессе, смело обличая местных деятелей и магнатов, которые до него были  какими-то sacro sancti местной жизни, обличал он и ходульные добродетели реченных благотворителей, и инертность общества, и своекорыстие деятелей иногда, быть можно, с излишним азартом и увеличением, но всегда искренним».

Упоминая об этом, мы еще раз подчеркнем, что у истоков местной печати г. Таганрога стоит его гражданин, русский писатель Нестор Васильевич Кукольник.


29 апреля 1868 гола газета «Донском вестник» в краткой заметке сообщила извлечение из договора на линию Харьковско-Азовской железной дороги: «Государь Император, согласно положению Комитета Министров высочайше соизволил, в 1-й день марта сего года, утвердить два договора с Рязанским 1-й Гильдии купцом Поляковым относительно работ по железным дорогам: 1 ) от Курска до Харькова 2) от Харькова к Таганрогу и Ростову». Это был период ускоренного строительства железных дорог. Однако железные дороги строились без учета экономического развития страны, прежде всего там, где это было выгодно крупным предпринимателям.

На этот раз С. С. Поляков как один из крупных предпринимателей, оттеснил конкурентов и  получил от правительства разрешение на создание акционерного общества. Ему была выдана на 85 лет концессия на строительство Курско-Харьковско-Азовской железной дороги. Открытие движения намечалось на 1 август 1869 года. Железную дорогу правительство разрешило построить однопутную. Земляное полотно, опоры мостов и трубы предложено было вознести под двухпутную коллею с расчетом в будущем уложить второй пуп.  За этими краткими данными была изнурительная многолетняя борьба, в которой действующими лицами со стороны Таганрог были, по меньшей мере. Н. Джурич, Д. Бенардаки, Н. Кукольник. Началась эта борьба в 1864 году, а может быть и ранее, когда был, выдвинут в государственном масштабе вопрос о необходимости строительства железных дорог из центральной полосы России на юг. Названная нами дата весьма приближенная. Так, в письме Н. Кукольника к А. Краевскому, датированному 1863 годом, находим: «Если начнется дорога из Харькова в Таганрог, то жизнь Таганрога примет совершенно другие фазы. Не потому что я живу в Таганроге, а потому, что я зело изучил этот край, скажу решительно, что Таганрог для России важнее Одессы и Риги, но Вам известно, как хромает и как близорука наша администрация. Почему  и надо бить и бить на эту дорогу, пока вразумеют. Теперь я пишу об этом Мельникову; я его крепко уважаю, но и у него есть здоровые предубеждения, и на него имеют влияние, а потому я и от него жду ошибок».

Как видим, уже в 1863 году работа продолжается. «Теперь я пишу»-говорит Н. Кукольник. Значит, писал он и до того. Да, писал. И не только он. В 1862 голу в «Отечественных записках» была опубликована статья Н. Т. Джурича «О значении для России южного края вообще и Таганрога с Ростовом-на-Дону в особенности». Автор статьи на основании обширного библиографическою материала и статических данных делаем, в частности, такой вывод: «даже в отношении железных дорог. Таганрог имеет преимущество для нашего отечества перед всеми прочими южными портами, доступными иностранным судам, так как дорога из средней России будет пролегать через каменноугольные копи в таком случае, когда проведется на Таганрог. Дорога эта должна считаться основной и как бы предварительною, потому что исключительно по этой дороге будет получать минеральное топливо большая часть наших железных дорог, имеющих быть построенными».

Оценивая факт построения железной дороги к Таганрогу, можно уверенно, однозначно и определенно сказать, что Н. Кукольник влиял на процесс. Более того, в письмах Н. Кукольника и в других документах имеются сведения, что ему всячески препятствовали. Но начнем, но порядку. В «Письме редактору», опубликованном 23 марта 1868 года в газете «Содействие русской торговле и промышленности», Н. Кукольник сообщает, что вопрос о строительстве железной дороги на юг возник спонтанно в январе 1863 года. Л. М. Банков, выступая в Ростове-на-Дону на торжественном собрании, заявил об этом. Но А. Байков вел речь о дороге на Ростов минуя Таганрог. Это и подтолкнуло таганрогское общество и местное отделение коммерческою банка создать особый комитет, едва ли не первый в России в этом роде. Во главе этого комитета был поставлен Н. Кукольник. Он так потом и представлялся как «уполномоченный таганрогского городского общества». Комитет работал с 1863 по 1868 год. Перед ним стояла весьма ответственная задача собрать все необходимые по этому предмету данные, ходатайствовать о Всемилостивейшем разрешении на сооружение железной дороги от Харькова на Таганрог и Ростов».

Как была выполнена эта задача? Обратимся к тому же Н. Кукольнику.  Не стану говорить о трудностях, встреченных комитетом в собирании всех этих сведений. К чему хвастать? Скажу только, что комитет и Таганрогское общество нашли нужным удостовериться в справедливости и точности собранных сведений, на месте, посредством особой  комиссии, которая в апреле <1863 года>, шаг за шагом прошла по местности, предполагаемые удобнейшими для продвижения железного пути и в подробностях перемерила соображения Таганрогского комитета. Находящиеся по дороге города: Бахмут, Славянск и Харьков |...| приговорами, с коих засвидетельствованные копии хранятся у меня выразили полную готовность содействовать благодетельному предприятию. Многие помещики письменно предложили свои земли бесплатно под дорогу. Тщательный осмотр местности дозволил составить  карту, в которой наглядно были обнаружены неистощимые минеральные богатства всей линии, в особенности Миусского округа, составляющего новую русскую сокровищницу и каменного угля, и железных и свинцово-серебряных руд. Летом 1865 года эта карта личными моими объяснениями, как уполномоченного таганрогским градским обществом, была представлена многим Августейшим членам  императорской фамилии, всем гг. Министрам и многим сановникам. В то же время образцы каменных углей представлены в Императорское общество. Особое заседание географического общества, по этому случаю, было посвящено исключительно железнодорожному делу; наша и заграничная печать в продолжение всего 1865 года постоянно занималась рассмотрением экономических и финансовых дел».

 Справедливость сказанного Н. Кукольником подтверждают и современные публикации. Промышленные разработки каменного угля в Донбассе начались именно с восточных районов. Здесь, в Лисьей балке, (Лисичанск) в конце ХУШ века начались разработки каменного угля. Предназначался уголь для нужд Черноморского флота. В 1895 году на реке Лугани у поселка Каменный Брод строится чугунолитейный цех. Это требует естественного увеличения добычи каменного угля. Но только после пуска Азовской железной дороги появляются новые разработки угля. Так, уже в ходе изыскательских работ, которыми руководил инженер М. Горлов, был заложен южнее Никитовки крупный рудник «Корсунская топь» (ныне шахта «Кочегарка»). Наконец, в феврале 1866 года «Правительство признало дорогу от Харькова до Таганрога и Ростова действительно государственной дорогой первостепенной важности». Правда, в «Записке» П. фон Дервиза, известного строителя железных дорог в России, утверждается, что к концу 1870 годов всего три дороги (Николаевская, Петербургско-Варшавская и Московско-Киевская) были признаны имеющими государственное значение, но мы полагаем, что Н. Кукольнику есть основания доверять. Фон Дервиз писал свою записку в 1881 году, буквально накануне своей смерти по памяти. Н. Кукольник писал по живым впечатлениям.

Такова в общих чертах хронология событий. Вне описания остались многие дискуссии, статьи, встречи и т.п., некоторые детали которых мы нашли в письмах, протоколах, статьях и стенограммах. Эти дискуссии велись в 1862-65 годах, и носили серьезный и обширный характер. Все это нашло отражение на страницах газет и журналов, а также специальных изданий. На предмет дискуссий налагали ограничения в виде объективных условий, вызванных сложившимися в России в то время. Очень хорошо об этом сказал А. Л. Савицкий на заседании русского географического общества в 1864 году: «_Я думаю, что прежде чем можно будет толковать об избрании другого пути или другого пункта для удобного проведения к нему дороги нужно помнить, что должно избрать единственный пункт, хотя их очень много может быть полезных, но должно соображаться с средствами, имеющимися в нашем распоряжении, частная предприимчивость может выбирать какие ей угодно.»

Ниже мы расскажем о некоторых итогах дискуссий 1864 года, но сейчас считаем уместным привести высказывание А. Бушена на том же заседании, где эти итоги представлены так: «В литературе существует три партии: одна требует соединения Москвы с Азовским морем, другая требует соединения Москвы с Черным морем посредством Феодосийского порта, третья, самая многочисленная, требует соединения Москвы с Одессою». Но даже и в этой ситуации внутри каждой партии не было единства. Даже партия, ратующая в пользу железной дороги на Одессу, не была едина. «Одни думают,- говорил тог же А. Бушей.- что .необходимо вести дорогу от Одессы на Балту, Бердичев, Житомир, Киев и Москву, другие от Одессы на Балту, Кременчуг, Харьков и Москву. В пользу того и другого направления высказано много доводов. Та же ситуация была и в отношении сторонников дороги к Азовскому морю. Ростов-на-Дону в лице своего городского головы А. Байкова ратовал только за Ростов как перспективный единственный порт на Азовском море. Предлагалось от Харькова дорогу направить через Лисичанск, Луганск и Грушевку на Ростов. Далее торговая связь Ростова с Азовским морем должна была идти через гирла Дона, которые надо было сделать судоходными. Дорога на Таганрог в этом случае оказывалась просто лишней тратой денег и ничего не давала. «Продолжение дороги (от Ростова до Таганрога) должно главным образом зависеть от решения вопроса о гирлах.- утверждал А. Байков.- Если гирла могут быть очищены до моря, то в таком случае продолжение дороги повлечет только лишнюю трату денег, ибо водяная перевозка всегда удобнее и дешевле. Но если гирла очищены быть не могут, то полезно бы было устроить дорогу от Ростова до Таганрога».

В подобной постановке просматривалась не только местническая политика («Ростов есть самый важный торговый пункт на Азовском бассейне»- А. Байков). Можно было без труда заметить и привязку ее к интересам тех промышленных групп, что занимались разработкой угольных месторождении в районе Грушевска (ныне Шахты). Грушевск был связан железной дорогой с Аксаем еще в 1863 году, но перевозка угля по ней за один только 1864 год дала 42 тыс. руб. Убытка. Нужно было срочно повышать рентабельность.

Оценивая эти и подобные им аргументы, нельзя не заметить, что они сиюминутны и слабо учитывают перспективу, хотя и декларируют отставание России от Запада. К тому же за ними явно виден интерес промышленников России. В частности, направление Москва -Азовское море интересовало, прежде всего, С. С. Полякова. И не просто интересовало, а именно в варианте через Таганрог, ибо предлагаемый Ростовом вариант сулил меньшие объемы работ. Направление Москва-Одесса интересовало барона Унгерн - Штернберга, причем последний, ссылаясь на применение особой технологии («американский способ барона»), отстаивал свои взгляды на стоимость строительства.

В нашем распоряжении стенограммы заседаний русского географического общества (ноябрь-декабрь 1864). Анализируя их, надо заметить, что хотя дискуссии и велись, но какого-либо проекта сети железных дорог России не существовало. Разумеется, о каких-либо изысканиях и говорить не приходится. И тем не менее в выступлениях можно найти постановку  общегосударственных проблем и предложения по их решению. Приведем соответствующие выдержки из выступлений:

«Железная дорога становится тем выгоднее, чем более важных пунктов она захватывает. Главная выгода заключается не в том, чтоб она соединила два крайних пункта, но дело в том, чтоб она захватывала как можно более пунктов, так сказать сборных для торгового движения пункты, к которым само собой стремятся боковые соединения» (А. Бушен)

«В политическом и военном отношении Московско- Киевско- Одесская линия имеет такое важное значение, а самый Киев как первоклассная крепость и единственная опора наших юго-западных губерний, до такой степени важен, что откачать от Киевской линии и оставить, хотя бы на время, Киев невозможно» (Н. Голицын)

«... ежели обратим внимание на то направление, которое дают своим дорогам наши соседи, если обратим внимание на Австрийские дороги, то вспомним направление дорог» от Лемберга через Тсрнополь, Яссы до Браилова, то вы увидите, что дороги железные идут по всей нашей западной границе. Мы должны соединить Киев с Одессой, потому что это чрезвычайно важный вопрос в экономическом и политическом отношении. Мы уже оцеплены по западной границе сплошным кордоном дорог, и если не соединим Одессы с Киевом, то, в гаком случае, западная часть государства поведет торговлю с иностранцами через Тернополь и будет теснее связана с иностранцами, чем с нами» (А. Савнпкий).

«Получается возможность, с проведением киевской дороги быстро соединить эту линию с западной границей дорогой от Киева через Бердичев на Броды, а из Паркан дорогою на Кишинев и Черновцы» (А. Левшин)

«... следовало бы присоединить еще один элемент, а именно в чьих руках находится наша иностранная (внешняя - А. Н.) торговля у Черного и Азовского морей, в русских или иностранных руках, и где преобладают иностранные элементы? [...] Известно, что Одессу называют иностранным городом, а у Азовского моря подле Таганрога находится Ростов-на-Дону, где выступают русские торговые силы. Тут, по крайней мере, возможна конкуренция русских и иностранных торговых сил» (М. Коялович)

«Западная окраина Донецкого уезда богата каменным углем и северная и юго-восточная его оконечности. В Бахмутском уезде можно указать на несколько обширных месторождений, из коих одно замечательно громадным протяжением [...[.Здесь можно бы учредить железное производство [...] А потому, если направить по всем этим богатствам железную дорогу, она принадлежала бы к числу самых производительных и придала бы минеральному богатству края то огромное значение, которое оно заслуживает» (Г. Гельмерман)

«... железная дорога из Средней России к Таганрогу принесет величайшую пользу простому народу, который каждую весну толпами отправляется на заработки из Средней России и Малороссии в юго-восточный кран [...] и по окончании полевых и биржевых работ возвращаются па родину, так как и стекаются, ПЕШКОМ за 800 и 1000 верст, причем бесплодно (не производительно для себя и общества) теряют много времени и истощают свои силы от усталости продолжительного, изнурительного пути» (Н. Джурич).

«При условии (сети железных дорог - А. Н.) первое условие, чтоб она прорезывала самую плодородную полосу России; чтобы дорога из этой плодородной полосы могла, прежде всего, накормить голодные местности, а потом уже примкнуть к портам, чтобы увеличить тираничный вывоз» (К. Марченко)

Мы не ставим своей целью дать аналитический обзор строительства первых железных дорог в России. Это не наша задача. Мы преследуем только одну цель: показать в какой обстановке принималось решение о строительстве железной дороги в Таганрог. Упоминаемые выше серьезные доводы в ту или иную сторону только лишь показывает, насколько мелки и дилетантски были вес возражения ростовчан. И как итог всем этим дискуссиям звучит вывод Н. Кукольника, сделанный в одной из статей: «Дайте нам другую дорогу с каменным углем, тогда только можно будет взвешивать, и сравнивать пользы двух соперниц, а пока первенство между всеми дорогами в России, несомненно, за Таганрого-Харьковскою». Именно государственные выгоды были положены Н. Кукольником в основу обоснования проекта: «Право смешно подумать, что у нас скоро наберется до 4 тысяч верст железных дорог, для которых рельсы мы выписываем из Англии; топим локомотивы последними дровами, а сами сидим неподвижно на втуне лежащих железных рудах и неизмеримых запасах каменного угля».

В декабре 1865 года на заседаниях отделения статистики того же императорского русского географического общества дважды выступал, П. Кукольник. Одно из выступлений было опубликовано в «Биржевых новостях». В отличие от выступлении 1864 года, здесь Н. Кукольник уже говорит, прежде всего, о «способах построения железных дорог» и особо о средствах на их реализацию. Выражаясь современной терминологией можно сказать, что речь шла о техника - экономическом обосновании строительства. Причем, использовались такие современные понятия как верхний и нижний лимит проектной цены. Опираясь на эту методологию, Н. Кукольник убедительно, на наш взгляд, обосновал экономическую целесообразность строительства железной дороги Харьков-Таганрог Нам трудно судить, насколько нова была для того времени эта методология, по то, что сегодня при составлении разного рода бизнес-планов пользуются ей, сомнения не вызывает.

В выступлении 17 декабря 1865 года подчеркнуто, что Н. Кукольник является «уполномоченным от Таганрога» и как уполномоченный он «обязан следить за текущими по этому предмету обстоятельствами». Его выступление, судя по всему, привлекло к себе внимание специалистов, ибо буквально через некоторое время в тех же «Биржевых ведомостях» Н. Кукольник даст обстоятельные разъяснения своим оппонентам. Были и эмоциональные возражения. Как бы предупреждая их, Н. Кукольник отвечает: «<Российские> инженеры провали общее уважение. Опыт и прогресс помогут им дополнить победу. Несправедливо, оскорбительно, возмутительно, даже в шутку, подумать, что из числа трех и более тысяч разного рода русских инженеров правительственный контроль сооружения железной дорог по действительной стоимости может на минуту затрудниться выбором». «Мы забыли,- продолжает Н. Кукольник,- что есть еще один контроль нашим действиям; что теперь в общественных предприятиях, по крайней мере, в частных, стоит на страже не подкупное общественное мнение, которое ошибается только тогда, когда не знает подробностей; это мнение уже не война под ветром, а здоровая и твердая мысль нашего мужающего общества, с костьми и телом».

Справедливости ради надо сказать, что были и более мелкие возражения. Так, одним из возражений против строительства железной дороги на Таганрог было то, что одесские предприниматели (в отличие, скажем, от таганрогских) заверили правительство, что они готовы вложить деньги в строительство дороги. Нужно только, чтобы правительство гарантировало им 5% доход с дороги, когда она будет сдана в эксплуатацию. И правительство пошло на это. Таганрогские предприниматели воздержались заявлять что-либо подобное. Но когда гарантия от правительства была получена, одесситы дружно... отказались вкладывать свои деньги в железную дорогу, и правительство оказалось в сложном положении, когда пришлось строить дорогу от Одессы до Балты за государственный счет в надежде, потом ее продать компании, которая бы появилась и проявила заинтересованное.. Но и тут одесситы оказались «на высоте». Выколотив, таким образом, строительство дороги, они отказались ее выкупать, так как основным условием такой продажи правительство потребовало продолжить Одесско-Киевскую дорогу до Курска. А Курск-то одесситам вообще был ни к чему.

Несмотря на общий итог прошедших дискуссий в пользу Таганрога, ростовчане не успокаиваются. Ведомости Ростовской городской Думы за 1865 год содержат весьма интересную информацию. Оказывается, еще в конце 1864 года коммерческий совет г. Ростова, председателем которого является тот же неугомонный А. Байков, официально ставит вопрос: «Признано (кем- Ростовчанами?- А. Н.) было необходимым узнать включен ли Харьков в сеть железных дорог, предположенную к ближайшему исполнению» В январе 1865 года все же приходится па том же Совете огласить принятое 26 декабря 1864 года на заседании Совета Министров под председательством самого Императора решение: «Высочайше повелеть изволено: Южную железную дорогу, начатую уже от Москвы до Серпухова и от Одессы до Балты, продолжить строить средствами Государственного казначейства, по возможности, деятельно, с одной стороны от Серпухова на Тулу, Орел, Курск и Киев, а с другой - от Балты на Кременчуг и Харьков, предоставив дальнейшему соображению изыскания средств для соединения сего последнего с Курском». И опять кому-то неймется. На 19 января 1865 назначается очередное заседание Ростовского отделения коммерческого совета. Рассматривается все тот же вопрос: о железной дороге от Харькова. Ростов спешит Правительство склоняется в пользу Таганрога, но Ростову, видно, это не за чем. Приглашенные от Таганрога представители И. П. Скараманга и городской голова М. К. Серебряков на заседание просто не при6ыл. И. Банков провозглашает: «По моему мнению, дорога от Харькова должна идти на Чугуев через Лисичанск в Луганский завод, а оттуда на Ростов. Подробности этого направления описаны в превосходной записке начальником Луганского завода полковника Мевиуса, с которым мы не согласны лишь и том, что он полагает вести дорогу от Луганского завода на Грушовку, а мы полагаем вести ее прямо на Ростов [.,.] Против этого направления едва ли можно ожидать серьезного возражения. До сих пор известно лишь мнение Н. Тр. Джурича и К. М. Сементовского (из коих первый уроженец г. Таганрога, а второй принадлежит к нему по родственным связям), которые стараются доказать, что дорога должна идти прямо на Таганрог, и уже из Таганрога следует сделать ветвь на Ростов [...) Если железная дорога нужна Таганрогу (а какому городу не нужна?), то это еще не достаточное основание удлинять дорогу па 70 перст и тратить непроизводительно до 4 млн. руб. серебром [...] Мы не против линии от Ростова до Таганрога, как погонной ветви, но главная линия должна идти на Ростов».

В апреле 1865, уже после принятия Правительством решения, те же Ростовские «Ведомости» публикуют заметку И. Носова под названием «О направлении Южно-Русской каменно-угольной ветви железной дороги». Вот основная идея этой заметки: «Если вышесказанное направление каменно—угольной железной дороги изменится, и она коснется Азовского моря в Бердянске или Мариуполе или пойдет прямо на Азов или Таганрог, сделав, Александровские или другие лежащие на пути каменноугольные разработки своим центром, то из 678 мест выходов каменноугольных пластов большая часть потеряет свое значение; также из 137 месторождений железных руд можно будет воспользоваться весьма немногими и лучшая часть Донецкого бассейна будет удалена от центра промышленной деятельности».

К каким только доводам не прибегают противники строительства железной дороги через Таганрог. И поэтому, наверное, надо понять слова Н. Кукольника из его письма к члену Государственного Совета Ф.Т. Фан дер-Флиту от 19 июля 1865 года:

«Милостивый государь Федор Петрович!

Был я у Вас два раза, но неудачно, а потому, на случай, если и сегодня Вас не застану, решаюсь оставить прилагаемые экземпляры проекта Условий и Объяснительной записки. Один из них убедительно прошу представить Его Сиятельству Князю П. П. Гагарину. Внимание, коим Князь меня удостоил, именно и заставляет меня не употреблять во зло снисходительность и не докучать личными объяснениями, без приказания Его Сиятельства. Я душевно был рад и счастлив на таком высоком месте встретить истинно русского вельможу, заметно любящего Россию, -и ушел от нее с убеждением, что он не даст в обиду и правого и полезного для России дела, когда дойдет до этого очередь. Именно поэтому прилагаемая Записка и важна, потому что она обнаруживает существо дела, - и сверх того еще многое. Я в этом деле сторона: мне лишь бы прошла дорога а к Таганрогу, потому что она - начало спасения России; но я изучил дело с особенной внимательностью и нахожу, что предлагаемые условия лучше и честнее всех, какие были. И что на этих только основаниях мы увидим скоро и для нас выгодно всю Россию под сетью железных дорог.

Болтать и кричать - можно, но все это голословная, холостая пальба. Всякое противоречие этим основаниям можно опровергнуть обязательно и ясно как день. Пусть только позволят, пусть только спросят.

Оставленными экземплярами располагайте как заблагорассудится и не сердитесь на уважающего Вас всею душой и преданнейшего Н. Кукольника».

В 1866 году вдруг на арену выступает до сих пор молчавшее харьковское земство. Его позиции выглядят весьма странно. Оно предлагает контроль за строительством железной дороги возложить на него. Контролировать - все же не строить. Однако и сегодня ростовские журналист (см. Е. Мовшовича «Известия» от 7 декабря 1996 года № 231), пытаются уверить читателя, что договор от 1 марта 1868 года, с упоминания о котором начинается наш очерк, был подписан потому, что С. Поляков «еще в 1865 г, предложил Харьковскому земству поддержать постройку им Курско – Харьковско -Азовской железной дороги до Таганрога и Ростова». Если бы все было так. Ведь когда начинаешь читать документы, получается наоборот.

Во-первых, еще 8-го февраля 1865 года состоялась высочайше утвержденная предварительная комиссия компании, принявшей на себя сооружение Курско-Харьковско-Азовской дороги, которая приступила к сбору капитала на строительство.

Во-вторых, вслед за этим. Харьковское земство положительно отнеслось к ним действиям, что видно из письма Н. Кукольника из Харькова, датированного 3 мая 1865 года А. Краевскому:

«Милостивый государь Андрей Александрович!

Покуда Комиссия для собрания сведении, относящихся до Харьковско-Таганрогской и Железной дороги совершилась как нельзя лучше. Удивительные результаты. Просто невероятные богатства и удобства для сооружения. Посылаю Вам первое письмо для фельетона. Таких писем будет еще два или три, не более. В конце мая явлюсь, сам в Питер, тогда расскажу Вам все, а пока до свидания».

И в-третьих. Харьковское земство было ... против строительства железной дороги на Таганрог, как это ни странно. Вот выдержка из газеты «Голос» за 1866 г.» 15№. 'Здесь была опубликована статья Н .Кукольника «Азовская железная дорога», из которой мы и делаем выдержку: «...Харьковское земство, как будто ничего не зная о свершившихся фактах, продолжало отвлекать свое внимание от других земских дел рассуждениями о железной дороге,  предлагая изменить линию направления вместо Таганрога на Мариуполь, и принять насчет земства гарантию необходимого капитала для сооружения дороги, по в некоторой только мере и с тем,  чтобы контроль и наблюдение за сооружением было представлены земству».

Вот так! Ни больше, ни меньше. Так что, вряд ли обращение С. Полякова в харьковское земство и принятие земством решения способствовало строительству дороги. И Е. Мовшовичу следовало бы придерживаться фактов.

Да и не С. Полякова видело харьковское земство подрядчиком. У него были свои планы. А вот Н. Кукольник ратовал именно за Полякова. Но не за одного конкретного Полякова, а за целое семейство. И здесь мы обязаны подчеркнуть особую роль этого семейства в создании в крае, если не сказать во всей центральной России, сети железных дорог: К сожалению, историография советского периода давала тенденциозно-отрицательную оценку предпринимательской деятельности Поляковых, характеризуя все как «беззастенчивое расхищение государственных средств». Но баснословные богатства, накопленные семейством Поляковых, в том числе и за счет железнодорожного строительства - это результат, прежде всего огромной новаторской работы. А их меценатскую и благотворительную деятельность трудно переоценить. Но, говоря гак, мы не имеем права, как это делает Е. Мовшович, забывать о роли таганрогской интеллигенции, о ее вкл аде в общее дело. А вклад этот весьма значителен. Если даже не принимать во внимание все эти жаркие споры по выбору трассы железной дороги, то все же следует иметь в виду такие интересные факты.

 В феврале 1866 года на самом высоком уровне было решено считать Курско-Азовскую железную дорогу особо важной, и правительство выдает промесс (от фр. lа promesse - обязательство) компании, взявшей подряд на строительство. Этот промесс делается, в отличие от прежних случаев, под специальный «проект условий» на строительство. «Проект» - это было новое слово не только » отечественной [практике, но и в мировой, хотя там был накоплен достаточно большой опыт. Особенности этой части работ подробно рассмотрены в статье Н. Кукольника «Железные дороги в России», опубликованной в «Северной почте» в 1865 году (№247). Рассматривая, - как пишется в статье, вопрос о «способах сооружения дорог», Н. Кукольник легально анализирует прежде всего проблему финансирования. Мысль, что железные дороги должны строиться только за счет казны, Н. Кукольник называет «старой химерой». «Государство, в каком бы оно  было цветущем финансовом положении, не может, да и не должно уделять части своих свободных капиталов на сооружение железных дорог...» Об лом же говорит опыт. Казенная постройка дорог почему-то всегда обходилась весьма намного дороже, включая сюда и все льготы, даруемые частным лицам. Кстати, к - этому же выводу пришел еще Николай I. Построенная его распоряжением Николаевская дорога обошлась казне так дорого, что надолго была отбита какая либо охота строить дороги за казенный счет. Однако мысль свою о необходимости привлекать к строительству железных дорог частную предприимчивость Николай I при своей жизни осуществить не смог.

К таким же результатам, по мнению Н. Кукольника, приводит и государственный заем. Он признает эту меру «пагубной».. В подтверждение своих выводов Н. Кукольник ссылается на опыт Англии, которая уже в 1862 году была «заткана железными дорогами»: Франции, которая «оканчивает вторую свою сеть». Италии и Испании. Он подчеркивает, что там, где строительство шло все же за счет казны, по окончании строительства дороги передавались в частные руки. В прочем, чаше всего, передача имела место «по себестоимости».

Именно эта идея и была положена Н. Кукольником и С. Поляковым в основу «проекта условий» па железную дорогу к Таганрогу. Они предложили взять ее за основу «содействия частных капталов». Более того, анализируя отечественную практику привлечения частных капиталов к строительству железных дорог, Н. Кукольник столкнулся с массовыми злоупотреблениями, которые основывались, прежде всего, на неточностях изысканий. Не располагая всеми данными за базу для «промесса», предприниматели брали «поверстовую стоимость железной дороги», которая всегда оказывалась завышенной, и под нее получали гарантии у правительства.

Н. Кукольник так пишет об этом обстоятельстве: «Порочность начал поверстовой стоимости и у нас <в России> встретила сильные и справедливые обличения; но в то же время полемика обнаружила, что значение вопроса, оспоренного в этом году со всех сторон в журналах, и перешедшего доказанной аксиомой в науку, у нас еще не выяснилось, и туман со всеми обманчивыми миражами нетвердого знания еще не рассеялся».

Начавшееся в России в 1860-х года строительство железных дорог вызвало ажиотаж и сопутствующую ему коррупцию. Но это только одна сторона проблемы. Определяя на основе повышенной поверстовой стоимости железных дорог сумму капитала, под которую правительство давало «промесс», предприниматели сталкивались с тем, что они не могли собрать нужное количество средств. Н. Кукольник в своей статье рассматривает это на примере Московско-Севастопольской железной дороги: «Несмотря на вес льготы, которыми так щедро была наделена концессия, капитал не мог быть собран, потому что действительная стоимость определялась не по окончании работ, а заблаговременно па основании самых подробных изысканий и смет, которым капиталы не могли поверить, и не поверили». Поэтому Таганрогский проект основывался на других принципах. Н. Кукольник об этом говорит однозначно: «Учредители компании для сооружения дороги предложили новые для России начала». За базу для определения капитала, необходимого для концессии, под который правительство должно дать гарантию, была взята не поверстовая стоимость, а «именно только то, что действительно на эту версту потрачено». Фактически в Таганрогском проекте впервые нашел реализацию ряд основных положений, получивших потом, вплоть до наших дней, распространие в проектно- сметном деле: технико-экономическое обоснование, разработка проектно-сметной документации, льготное финансирование, авторский надзор и государе государственная экспертиза. Н. Кукольник подчеркивает это: «Все работы будут производиться не иначе, как по начертаниям, планам, подробным проектам и сметам, которые будут составлены по обоюдному соглашению инженером компании и инженерам, назначенными от правительства...» (параграф 4 Таганрогского «Проекта условий»).

В параграфе 37 того же «Проекта» предполагает введение в дирекцию компании трех специалистов с правом контроля за всеми «начертаниями, планами, проектами и сметами», причем каждый из них обладает единоличным нравом вето.

Здесь крайне необходимо сделать одну весьма важную, на наш взгляд, оговорку. Реализуя принципиально новый подход к финансированию строительства, Н. Кукольник как один из авторов «проекта условий железной дороги на Таганрог наносил серьезный удар по финансовым злоупотреблениям. А злоупотребления были. Это общеизвестно. С началом строительства в России железных дорог эти злоупотребления приняли масштабный характер, и к ним были причастны даже августейшие особы. Так, в 1871 году император Александр III приказал выдать концессии неким Ефимовичу и Викергейму на строительство железной дороги на Ромны, и Губонину - на строительство железной дороги на Севастополь. Той самой, что приводил в своей статье Н. Кукольник как пример расточительства казенных денег. Получив от Александра III приказ, бывший тогда Министром путей сообщения Дельвиг в своем дневнике записал: «До сих пор я полагал, что в России есть, по крайней мере, одна личность, которая по своему положению не может быть взяточником. И глубоко разочаровался».

О том, что Н. Кукольник был прав, характеризуя строительство дороги Москва-Севастополь как невыгодную для казны свидетельствует и П. Фон Дервиз в своей «Записке», опубликованной в 1885 году: «Исходя с точки зрения, что казенное дорогое строительство никуда не годно, предлагают английской кампании постройку дороги до Севастополя на таких условиях, которым, по выгодности для строителей нет в железнодорожной практике ничего подобного, а вслед за тем отклоняют весьма выгодные для казны частные предложения на постройку гой же дороги,- потому что постройку распоряжением казны признают выгоднейшею».

Царское окружение Александра III полностью погрязло во взятках и казнокрадстве. Известен даже исторический факт, когда в 1876 году в Москве проходил судебный процесс, связанный с крахом Московского коммерческого ссудного банка. Главной фигурой среди подсудимых был немец Б. Г. Струсберг, возглавлявший строительство железной дороги Брест—Гараево и получивший с помощью подкупа ссуду в семь миллионов рублей под обеспечение ничего не стоивших бумаг.

Поэтому, надо отдать должное гражданскому мужеству Н. Кукольнинка. Он не просто пробил концессию для С. Полякова. Он отстаивал принципиально новый подход к выдаче «промесса». Это было не просто сложно. Это было даже и опасно, ибо вряд ли все эти «морганатические супруги» могли мириться с тем, что из рук уплывали баснословные доходы. А ажиотаж вокруг строительства железных дорог в то время был источником постоянного дохода членов царской семьи. Брат царя, великий князь Николай Николаевич старший получил взятку в 200 тысяч рублей за успешные хлопоты по предоставлению концессии нужному человеку. Сам Александр III, как рассказывал в своем дневнике военный министр Д. А. Милютин, заботился о том, чтобы концессии на железные дороги приносили барыши фаворитам и фавориткам, тем или иным сановным лицам. Он отдал распоряжение министру путей сообщения сделать крупный заказ на подвижной состав на заводах Мальцева с тем, чтобы заводчик обязался ежегодно выплачивать определенную сумму своей жене, приятельнице императора, не живущей с мужем, Так что, внезапная и неожиданная смерть Н. Кукольника, последовавшая вскоре после окончания дел железнодорожных, могла быть и не случайной.

Высказанные обстоятельства подтверждаются и публикацией записки известного концессионера того времени П. Г. фон Дерни за (1826-1881) по вопросу злоупотреблении при строительстве железных дорог. Записка эта опубликована в «Русской старине» №6 за 1885. Вот что он пишет поэтому поводу: «Железнодорожное поприще открылось всякому, кто умел сделаться приятным или самому новому министру, или влиятельным лицам, у которых <старый министр К. Чевкин>, не имевший ни личных доблестей, ни связи для поддержки находился, до некоторой степени, под приказанием. Заботы влиятельных лиц сосредотачивались уже не на соблюдении государственного интереса, а единственно на том, как бы устроить свои личные дела и упрочни, свое положение. Встречали они иногда отпор [...]честнейшего и преданного отечеству министра финансов, но в таких случаях пускалась в ход техническая аргументация, и за невозможностью состязаться на этом поприще, министр финансов должен был уступить».

Предлагая возможный вариант решения вопроса об исключении злоупотреблений на высшем уровне. Н. Кукольник вряд ли что мог сделать сам на уровне местном. А тут вообще Бог знает что творилось. В губерниях и уездах чиновники были всевластны. От них зависело решение вопроса и продвижение или наоборот торможение нужной просителю бумаги, единственным средством добиться истолкования закона в свою пользу для жалобщика и просителя была взятка. Законов было множество, но совсем как в наше время - законности не было, и точное исполнение законов империи подчас было хуже любого беззакония. Поэтому не удивителен парадоксальный на первый взгляд вывод Герцена о том, что если бы в России чиновники не брали взяток, то жить в ней было бы просто, невозможно.

А.Чехов в повести «Моя жизнь», написанной на таганрогских событиях, так описывал моменты строительства железной дороги на Таганрог: «Вокзал строился в пяти верстах от города. Говорили, что инженеры за то, чтобы дорога подходила к самому городу,  просили взятку в пятьдесят тысяч рублей, а городское управление соглашалось дать только сорок. Разошлись в десяти тысячах, и теперь горожане раскаивались, так как предстояло проводить до вокзала шоссе, которое по смете обходилось дороже». Напомним, что в повести «Моя жизнь» от имени телеграфиста речь идет о станции «Дубечня», которая является станцией «Марцево».

Теперь несколько слов о роли Поляковых в создании железных дорог. Тема эта особая, требует специального рассмотрения. Напомним, что в романе «Анна Каренина» у концессионера Болгаринова под фамилией которого выведен С. С. Поляков, униженно просит аудиенцию родовитый князь Стива Облонский, чтобы получить нехлопотную, но обеспеченную должность. Это говорит об известности  Полякова, его значимости и мы здесь остановимся только на том, что имеет прямое отношение к предмету