Fidelity

The Blessed Metropolitan Anthony (Khrapovitsky) Memorial Society

*******************************************************************************************************************************************

№ 3 February/Февраль 2005

ХРИСТИАНСКАЯ ВЕРА И ВОЙНА.

(Митрополит Антоний, начало в №1-2)

В частности русское правительство по отношению к восточным христианам не понуждало народ к войне, а напротив удерживало его, - то по сознанию своего сравнительного бессилия бодить христиан от турецкого ига (в 17 веке), то из опасения со стороны западных народов, то, наконец, по западническому равнодушию к судьбам православия (первая половина 19 века). Но когда возгоралась война с Турцией, то русский народ с восторгом шел на такой освободительный подвиг, и не столько он подчинялся требованию правительства, сколько самое правительство подчинялось воле православного народа, как это было, например, в 1877 году. Конечно, бывали войны династические, выражавшие волю только правительства и вредившие историческим задачам народной жизни, например, Венгерский поход 1848 года; но, если мы обратимся к настоящей войне, то находить здесь что-либо подобное, смешно и глупо. Неужели у людей так коротка память, чтобы забыть причины ее возникновения? Австрия, не удовольствовавшись аннексией православной Боснии и Герцеговины, послала сербскому королевству ультиматум с требованием согласиться на введение в стране австрийской жандарме- рии. Всякий мало-мальски проницательный человек отлично понимает, что получилось бы такое подчинение одного государства дру- гому, после которого не более, как лет через 20 должна произойти и полная аннексия первого. Неужели не довольно того, что боснийцы, 500 лет отстаивавшие православие пред магометанством и первые, поднявшие восстание против последнего в 1876 году, вместо жела- емой свободы томились 40 лет в рабстве не менее злых врагов православия, австрийских католиков? Неужели мало того, что прочие православные народы Балканского полуострова, освободившись от многовекового турецкого ига, были отданы под власть королей еретиков, - чтобы и единственный счастливый народ сербов, которому одному удалось получить единоверных и единомышленных себе королей, хотя бы для части своей страны, чтобы и этот народ был лишен своей церковной и гражданской свободы? Россия остановила Австрию от последнего поработительного шага, и в виде угрозы, объявила мобилизацию. Тогда Германия и Австрия объявили нам войну, к которой первая готовилась уже 40 лет, желая расширить свои владения на восток. Что же? Нам следовало идти спокойно в подданство немцев? Перенимать их жестокие и грубые нравы? Насаждать в своей стране вместо святых подвигов православного благочестия поклонение желудку и карману? Нет! Лучше умереть целым народом, чем питаться таким еретическим ядом!

И так довольно мы наглотались со времен Петра Великого! И без того немцы оторвали от русского народа, от русской истории и православной Церкви его аристократию и интеллигенцию; а в случае полного подчинения немецкой государственной власти, раз- вратился бы в конец и простой народ. Отщепенцы от простого народа под влиянием немцев и немецких денег имеются теперь в достаточном количестве. Это, прежде всего те самые штундисты, которые столь лицемерно взывают к миру…

Конечно, они умеют замаскировать свое Иудино лукавство прельстительными картинами всеобщего разоружения народов, чему никогда не бывать, по приведенному уже предсказанию нашего Спасителя: но, если бы это случилось на мгновение, то чтобы произошло тогда? Всякий, имеющий голову на плечах, скажет вам, что сейчас же более жестокие и бесчестные народы начали бы угнетать, обирать и уничтожать слабейшие, как были уничтожены европейцами племена Америки, Австралии и отчасти Африки; - и первому из народов был бы конец народу русскому, как самому безобидному и честному…

Трудно было бы ослаблять значение таких доводов, если бы противоположность между мирным и военным временем была бы такая крайняя, как это представляется с первого взгляда. Но всмотритесь в жизнь поближе: разве в мирное время она обходится без кровавых картин, всяких преступлений, насилия, обманов, обольщений и т.д.? Разве в мирное время удалось бы остановить пьянство народное и через то уменьшить ровно в десять раз количество уголовных преступлений, о чем свидетельствует теперь судебная статистика? Разве в мирное время имели место те массовые подвиги милосердия, великодушия и самоотвержения, в которых теперь участвует добрая половина населения? Да не в подвигах только дело; спросите свою собственную душу, всмотритесь в окружающих: часто посещали ли вас во время мира те святые настроения духа, которые теперь вас почти не покидают? – И сердечная любовь к отчизне, и нежное сострадание к раненым и сиротам, и трепетный восторг при сообщении о подвигах наших героев, и размышление о тленности всего земного и, наконец, исполненная упования молитва, от которой, может быть, вы уже давно отвыкли во время мира.

Действительно, оглянитесь на состояние русского народа перед войной в продолжении последнего десятилетия: до чего люди извратились, изолгались; как для них не стало на земле ничего святого, как вошло в обычай делать то, чего не делают даже дикие звери, т.е. убивать своих собственных детей; как стало все продажно, начиная с убеждений; как пало просвещение и наука, сделав- шаяся предметом эксплуатации, и школа, обратившаяся в фабрику дипломов.

(продолжение в следующем выпуске)

===========================================================================================================

СВЯТАЯ РУСЬ.

Архимандрит Константин (Зайцев)

Слава и благоденствие еще не составляют характернейших признаков Киевской Руси и не определяют главнейшего основания ее привлекательности в глазах русского народа. Киевская Русь для него – Святая Русь по преимуществу.

«Деревенская Русь до сих пор помнит и знает старый Киев, любит и непритворно чтит, как не чтила и не любила никогда ни одной из столиц, его сменивших, - писал незадолго до Великой войны один обозреватель художественных памятников Киева. - Киев – центр на- родного паломничества, земля обетованная, «святые места», первые после Иерусалима, увидеть которые заветная мечта сермяжного человека. И в других старинных городах, где есть чудотворные иконы и мощи, бывают богомольцы, но небольшими группами, расплы- вающимися в уличной толпе. В Киеве не то: весной, пока не начались полевые работы, и в конце лета по направлению от Лавры и до Андреевской церкви тянутся тысячные вереницы загорелых усталых людей с мешками за плечами. В большинстве малороссы из бли- жайших губерний, они оглашают весенний воздух своим мягким певучим говором, наполняют улицы жизнью и суетой. Еще более запы- ленные, растерянные в чуждой обстановке, тянутся за «хохлами» великороссы центральных губерний… Хорошо ходить за ними по церквам: шумная и суетливая на улицах, толпа в церкви преображается совершенно. Молчаливые и чинные, в глубоком сознании свя- тости делаемого, они по очереди прикладываются ко всем святыням, ставят свечи, благоговейно молятся и идут дальше от церкви к церкви».

Когда говорят о «Святой Руси», этим не отрицают темных и грешных сторон русской жизни, а подчеркивают лишь наличие идеала святости, усвоенного народом для оценки личной, общественной и государственной жизни. Не было народа, который бы с принятием святого крещения и в такой мере испытал воздействие основной идеи христианства: признания тяжести всего земного по сравнению с блаженством или муками, ожидающими человека в вечной жизни, в зависимости от того, принял он во временной жизни благовестие Христа Спасителя, или отверг его. Не было народа, который с такой доверчивостью и целостностью подчинялся руководству Церкви, наново устрояя культуру, мировоззрение, быт, политический уклад.

Многое способствовало само отданию Руси православию. Не имела она блестящего наследия античной цивилизации, которое рас- щепляло душу «ромея», приобщавшегося к истине церковной. Не было на Руси развитого туземного язычества, обладавшего кадром служителей, капищами, разработанным культом, навыками властного руководства. Душа русская, по природе своей, как и всякая душа, христианка, - могла, поэтому отдаться христианской истине с целомудрием и самозабвением недоступными ни народам, культурно со- зревшим под сенью Эллады и Рима, ни свежим германским народам, таившим в себе неистребимое сознание своей духовной обособ- ленности, своей особой народной души, особых национальных судеб, особого религиозного мира – до христианских и вне христианских.

С другой стороны, Русь получила христианство из Византии, когда точно и окончательно формулированы были на вселенских собо- рах христианские догматы, когда сложился строгий и величественный иерархический строй Церкви, устоялись формы благочестия, выработано было благолепное богослужение и церковное пение, создана была огромная и разветвленная святоотеческая литература, оформились типы подвижничества. «Непочатое никакой цивилизацией и незатронутое варварское язычество с одной стороны, а с другой – уже вполне сложившееся, выхоленное долгим преданием, очищенное вселенскими соборами от всех привходящих или еретических учений, властное и торжественное, покоящееся на прочных устоях церковности и государственности христианство Византии. Никогда, нигде, ни в какой географической или хронологической связи эта антитеза не представляется более резко» (Аничков).

Это монументальное целое предстало притом Руси не как нечто чуждое, иноземное, непонятное: близкое по крови и языку люди принесли на Русь греко-православную культуру ославяненной во всем ее объеме. Язык, богослужение, пение церковное, священное писание, святоотеческие книги, богатая литература церковная – все это было доступно русским. Даже миссионерские кадры, прите- кавшие на Русь из самой Византии, в значительной мере были братскими – из огреченных славян.

Но всего этого было бы мало, если бы не особый характер русской души, не особая ее устремленность. «Ни “Старая Англия”, ни “Прекрасная Франция”, ни “Ученая Германия”, ни “Благородная Испания”, никто из христианских наций не пленился самым сущест- венным призывом церкви ни более, ни менее как именно к святости, свойству Божественному. А вот неученая, бедная, смиренная, грустная северная страна дерзнула претендовать, если хотите на сверхгордый эпитет «святой», посвятила себя сверхземному идеалу святости, отдала ему свое сердце» (Карташев).

Поскольку эта было так, Русь получала от Византии больше, чем та имела сама! «Православие создано не русскими, а византий- цами, говорил К. Леонтьев, но оно до того усвоено нами, что мы и как нация и как государство без него жить не можем». «Усвоение» православия на Руси было более целостным, чем в Византии. Целостность сознания, как это убедительно показал Иван Киреевский, органически присущи православию, и она, конечно, была в высокой степени характерна для создававших греческое православие «отцов церкви», но мы не найдем ее в быту византийском: не представимо словосочетание «Святая Византия».

Русь же восхотела быть Святою Русью. Конечно, она не стала ею. Отсюда неизбывное чувство греховности, - спасительная настроенность покаянная, которая звучит в русских памятниках. Святость – блаженный удел избранных. Святыми и становились лучшие люди Руси подвигом добрым стяжавшие венец святости – отшельники и воины, варяги и славяне, мужи и жены, святители и князья, аскеты и мученики. За этими святыми идет Русь, как за своими вождями. Их деятельностью, их примером, их поучением ширится и углубляется христианство на Руси и строится самая Русь. Пусть результатом долгого предварительного процесса было крещение Руси, оно само было лишь началом грандиозного дела христианизации Руси. Пусть пришло христианство не на конце меча чуждых по языку и крови завоевателей – крестоносцев, а в атмосфере победных торжеств приняло его Русь – не без сопротивления шло распространение его и на русских просторах. И все же о насильственном крещении нет речи на Руси. Эпизод подавления языческого восстания в Новгороде, рассказанный в Иоакимовской летописи, поразил воображение современников своею исключи- тельностью и породил поговорку народную о Добрыне и Путяте, крестивших мечом и огнем. Зато прославлен сонм миссионеров, великими трудами, а иногда и кровью запечатлевших подвиг апостольский в разных землях русских. Первыми мучениками за веру Христову на Руси были (после Феодора и Иоанна, убитых при Владимире) св. Леонтий Ростовский и просветитель вятичей св. Кукша.

Часто и с полным основанием говорят, что распространение христианства на Руси шло не снизу, а сверху. Тем более поучительно, в какой мере показ, пример, поучение, подвиг крестный первенствовали на Руси по сравнению с мерами принуждения. «Русский народ крестился легко и без борьбы, как младенец, и христианство озарило его младенческую душу», можем мы повторить за Константином Аксаковым.

Нередко упрекают древнюю Русь в прочности языческих верований, с которыми якобы механически сопрягалось христианство. Этот упрек поверхностен. Конечно, в быту сохранялся заметный осадок языческих поверий и суеверий, обрядов и навыков, которые нередко могли являть, под внешним лишь покровом христианства, целую систему параллельных ему верований. Это – так называемое «двоеверие», с которым церковь вела упорную борьбу. Ошибкой было бы, однако, переоценивать значение на древней Руси языческих пережитков. Кто без предвзятости всмотрится в процесс просветления христианством детски мифологических представлений древней Руси, тот увидит, какая разительная и всеобщая происходила в связи с ним переоценка ценностей.

Крещение означало для Руси уверование ее в Христову правду и пересмотр под этим новым углом зрения всего ее быта и всего духовного мира. Руководимый церковью, русский человек наново передумывал народный эпос, учился наново понимать все в мире и в жизни, наново строил свое существование – становился «новым человеком». То обстоятельство, что церковь без крайности не от- вергала ничего близкого и привычного русскому человеку, а по возможности, напротив, просветляла и облагораживала это близкое и привычное, придавая ему новое значение, христиански осмысленное, есть явление положительное, вне которого церкви было бы невозможно пронизать своею благодатью русскую жизнь и русскую психику в той мере, в какой это фактически произошло.

***************************************************************************************************************************

РУСКИЙ НАРОД И СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ.

(Митрополит Анастасий, начало в №1-2 номере)

Автор воспламенился таким горячим желанием изучить это своеобразное явление русской религиозной жизни, что присоединился к одному из русских паломнических караванов и, растворившись так сказать в среде поклонников, незаметно совершил с ними путь от Константинополя до Палестины, обозрев вместе с ними святые места, и затем обратно проводил их до Одессы. Богатый материал, добытый им путем непосредственных наблюдений над русскими богомольцами, составляет содержание его замечательной книги.

Особенного внимания заслуживают в ней предисловие и пролог в котором автор подводит итоги своих наблюдений и дает, так сказать, философию русского паломничества. «Путешествие русских христиан в Иерусалим – пишет он в предисловии – есть история, есть великий национальный эпос. Событие, о котором я говорю, было чем-то единственным и блестящим для человеческой жизни. Что бы ни случилось со мной во время моего дальнейшего странствования по миру, я имею мало сомнений в том, что даже когда я буду стар и сед, я буду оглядываться на него, как на нечто наиболее удивительное, что я встретил на своем пути, как на совершенно исклю- чительное шествие, в каком я когда-нибудь принимал участие. Оно было также большим откровением для меня. Иерусалим служит местом разочарования для туриста, который хотел бы чувствовать себя пилигримом, но здесь в крестьянском мире открывается новый путь «новый Иерусалим»

Автор хорошо уразумел самую идею паломничества, которая неразрывно связана с образом христианства вообще, как странника и пришельца в мире. « Истинный христианин – пишет он в прологе – необходимо должен иметь жаждущее сердце. Христианин отли- чается именно тем, что он ищет града (Seeks a city). Как скоро мы сознательно почувствовали себя пилигримами, находящимися на пути, тогда все люди и все сцены около нас получают новое назначение, мы видим их в правильной перспективе. На паломническом пути наше несовершенное зрение попадает в фокус всех земных феноменов.

Все бытовые, народные черты, к которым мы слишком привыкли с детства, чтобы замечать их невольно бросаются в глаза иностранному наблюдателю, вызывая в нем удивление и умиление. Более всего его поражает духовная цельность и простота веры русского крестьянина, - черта, которую увековечил Толстой в образе Платона Каратаева, казавшегося Пьеру Безухову верным олицетворением духа простоты и правды.

С любовью он рисует и всю эту паломническую семью, где люди называют друг друга не иначе как «брат» «отец», «дядя» или «дедушка» и отдельные, наиболее выразительные ее типы.

Он умилялся при виде непрерывного пения молитв и акафистов, какими было наполнено все время паломников в пути. Молитва их была подлинно неусыпающей. Когда уже после полуночи все смолкло на пароходе, он увидел в трюме старика, который клал поклоны перед иконой Спасителя. Ему казалось, что здесь стояла «коленопреклоненная Россия, вы, я и каждый в отдельности».

После долгого и трудного путешествия, сопровождавшегося двумя штормами, паломники прибыли, наконец, в Св. Град, и тогда мгновенно были забыты все трудности пути. Слава Тебе, Господи, слава Тебе, говорили богомольцы и с «влажными глазами» шли в монастырь (Русскую Миссию) на благодарственный молебен. «Что такое наши страдания после Него», сказал один «дорогой, старый дядя» из Тверской губернии. (A dear old dyadya from Tver province).

«Нам указ