The Editorial Board is glad to inform our Readers that this issue of “FIDELITY” has articles in English and Russian Languages.

С удовлетворением сообщаем, что в этом номере журнала “ВЕРНОСТЬ” помещены статьи на английском и русском языках.

                      Contents -  Оглавление

1.  "ДЕЯНИЯ РУССКОГО ВСЕЗАГРАНИЧНОГО  ЦЕРКОВНОГО СОБОРА".  Состоявшегося 8 – 20 ноября 1921 года.

2. "ПРОЕКТ "РОССИЯ" - УТОПИЯ  "ПРАВОСЛАВНЫХ БАНКИРОВ" ИЛИ  ЗАГОВОР КРЕМЛЁВСКИХ  ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫХ ЗАГОВОРЩИКОВ? ЕГОР ЕГОРОВ.

3.  "БЫЛА ЛИ ПРАВОСЛАВНАЯ ИМПЕРИЯ ХРИСТИАНСКОЙ?". Др. Владимир Мосс

4.  "WAS THE ORTHODOX EMPIRE CHRISTIAN?". Dr. Vladimir Moss

5.   "POWER OF FAITH" Dr. Vladimir Moss

6.   "FOUR NEW NUNS IN ST. PETERSBURG".

7   "НАМ ПИШУТ. LETTERS TO THE EDITOR".

ДЕЯНИЯ

РУССКОГО ВСЕЗАГРАНИЧНОГО  ЦЕРКОВНОГО СОБОРА

Состоявшегося 8 – 20 ноября 1921 года (21 ноября – 3 декабря)

в Сремских Карловцах в Королевстве С., Х. И С.

(Начало см. в № 35-36)

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Председателя Отдела о духовном возрождении России Высокопреосвященнейшего Архиепископа Анастасия, при открытии прений по вопросу о восстановлении Монархии в России.

Когда отдел о духовном возрождении России приступил к своей работе, пред ним сразу стал во всей остроте вопрос о восстановлении монархии в России. Чем объяснить это обстоятельство? Уверенностью многих членов Собрания в том, что именно восстановление Царской власти в России явится лучшим и самым действительным фактором духовного возрождения последней. Это не значит, конечно, чтобы они приписывали животворящую силу этой власти самой по себе. Первоисточником духовного обновления человеческого общества, по их убеждению, является Церковь, исполненная благодати и истины, но они думали с другой стороны, что только при твердости государственного порядка, Церковь может проявить всю силу своего духовно-воспитательного влияния, как на отдельного человека, так и на целый народ. И, тем не менее, когда этот вопрос о восстановлении монархического строя в России поставлен был на обсуждение Отдела, он как бы испугал некоторых из его членов. Очень характерно, что это были по преимуществу священнослужители. Им казалось сначала, что Церковное Собрание совсем не должно касаться этого предмета. Откуда родилась у них эта опасливая мысль? Не из желания, конечно, застраховать себя на случай неизвестного будущего, ибо никто не может предвидеть, какая форма правления восторжествует в России в действительности и не из боязни разойтись с наказами, полученными ими на местах. Нет, мы свидетельствуем, что служители алтаря стояли выше этих малодушных опасений, как и не считали себя связанными указаниями, полученными ими от приходов, ибо они знали из учения самого Небесного Пастыреначальника Христа, что пастырь идет впереди своего стада,  и овцы по нем идут, а не наоборот. Ими руководило в этом случае только сознание лежащей на них высокой ответственности за Церковь, часть которой мы составляем на этом Собрании. Они исходили из того соображения, что Церковь, как вечное Божественное учреждение не связано внутренне ни с какою определенною формою правления и потому не должна догматизировать ни одной из них. Но по мере того, как они углублялись в этот вопрос, в их сознании произошел несомненный сдвиг. Переходя постепенно от чисто теоретической отвлеченной точки зрения на указанный предмет в область живой реальной жизни, они не могли не видеть, что Церковь как факт истории живет в условиях пространства и времени, она есть как бы лестница Иакова, вершиною своей уходящая в небеса, а основанием своим утверждающаяся все-таки на землю, низводя благодатное благословение на все стороны человеческого бытия. Оставаясь в своем внутреннем существе вселенной, т.е. как бы надмирной, она во внешнем своем проявлении всегда была более или менее национальной. И замечательно, что именно православные восточные церкви были национальными по преимуществу. За примером ходить недалеко. Посмотрите на эту картину, пред которой мы молимся каждый день. Вы видите здесь великого Святителя Сербского Савву; под благословляющей десницей его собрались жители Македонии и Герцеговины и всех других частей Сербского народа, т.е. преподобный Савва представлен здесь как олицетворение Сербского национального единства. Наша история дает нам не менее поучительных примеров из той же области. И вот в нас невольно заговорили заветы древних строителей Русской земли: Св. Петра и Алексия и преподобного Сергия Радонежского пред нами особенно ярко предстал образ адаманта Православия,  Свят. Гермогена и побудил нас именно как церковный орган, сказать свое слово о необходимости восстановления Царской власти в России. И мы сказали это слово вполне единодушно и единогласно. Момент, когда мы изрекли свое решение, был по своему столь же знаменателен, как и тот исторический день, когда Всероссийский Церковный Собор, собравши во едино свои помыслы, громко возгласил, «быть Патриарху на Руси!»  Но соборная мысль не захотела оставаться на этом пункте. Она по инерции, так сказать, стала работать далее, стремясь довести свое решение, как говорили многие, до его логического конца. Признать необходимость монархии и не указать если не лицо будущего Царя, то, по крайней мере, династию из которой он должен выйти, по убеждению этой части Собрания, равносильно тому, что не сказать ничего; даже более того: это значит только усилить царящую на Русской земле смуту, широко открыв двери для различного рода самозванцев, которые уже теперь в разных концах мира заявляют свои права на Всероссийский Престол. Такая династия может быть только одна – Дом Романовых, который один обеспечивает законный наследственный переход верховной власти от прежнего Государя к будущему, и с которым мы все, по взгляду этих членов Собрания, связаны клятвенным обязательством, ибо присягая тому или другому Государю, мы, по их, толкованию, принимаем на себя долг верности и в отношении к его наследнику, т.е. ко всему Царствующему Дому, из которого последний должен выйти. Не упомянуть о династии Романовых в соборном постановлении значит – как бы отвергнуть ее и тем нанести ей ничем незаслуженную обиду, между тем как открытое признание этой исторической и всеми уважаемой династии было бы некоторым искуплением нашей общей вины пред почившим Царем – Мучеником, навсегда скрепившим своею кровью наш исконный союз с домом Романовых. Не так рассуждала другая, меньшая и опять состоявшая по преимуществу из духовных лиц, - часть Церковного Собрания.

Переносить обсуждение этого вопроса с принципиальных его основ на зыбкую почву дальнейших условных суждений, полных борьбы и раздора, где даже между самыми исповедниками монархического начала нет полного согласия, полагали они, нельзя потому, что одновременно с этим мы низвели бы Церковь, от лица коей мы говорим здесь, с ее высокого, непоколебимого пьедестала и повлекли бы за собой  сферу суетных политических страстей. В нашей прошлой истории нет оправданий для такого направления вопроса. Церковные соборы, как известно, избирали только патриархов, но отнюдь не занимались выбором царей или даже царских династий. Правда, так называемый Освященный Собор принимал участие в Земских соборах, избиравших кандидатов на Русский Престол,  но в этом случае Иерархи и клирики были только органической частью Русского народа вообще, между тем как в теперешнем нашем положении мы отделены непроходимой преградой от толщи народной и, что особенно важно, от нашего Общего Святейшего Отца духовного Вождя Патриарха Тихона. Мы должны особенно бережно относиться к этому последнему обстоятельству, чтобы не усилить еще более тяжести крестлежащаго на нашем великом Страстотерпце, ибо ответственность за наши решения в большей или меньшей степени может пасть на него.

Нет никакого сомнения, что те, кто стал на последней точке зрения, пережили тяжелую внутреннюю трагедию; долг членов Церковного Собрания все время в них боролся с чувством граждан своего отечества, и эта борьба была тем острее, чем горячо призывали их перейти на другую сторону, с которой многие из них были вполне единодушны, но церковное сознание, в конце концов, в них, однако победило: «Нам дорого, « сказали они себе и другим «устраение града земного, но еще более дорог нам град Небесный, в который ведет нас Вселенская и, как часть ее, Русская православная церковь. И если по разрушении нашей Государственной храмины Русский народ продолжает так или иначе существовать, объединившись вокруг Церкви, то, в случае, если поколеблен авторитет последней, он может погибнуть навсегда.

Вот та психология, при которой проходила работа нашего Отдела по настоящему вопросу, и которая привела к составлению предлагаемого вашему вниманию тему воззвания к Русским людям, находящимся в рассеянии принятого в Отделе только большинством 58 против 31 голосов. Самое воззвание огласит Н.Е. Марков

* * *

Статья Высокопреосвященнейшего митрополита Антония,

Председателя Русского Заграничного Церковного Собора.

  Церковность или политика?

Вопрос этот по отношению ко всякой речи, проповеди и соборному постановлению ставится с 1905 г. каждый раз, когда духовные лица или учреждения высказываются за самодержавие или вообще за монархию, но никогда не ставится, когда они высказываются против того или другого. Между тем, до 1905 года о достоинстве самодержавия и о неприкосновенности царской власти говорилось и печаталось и Св. Синодом, и церковными проповедниками несравненно чаще и более, нежели в последующие годы, и никто на это не возражал. Не только духовная, но и светская журналистика восхищалась речами митр. Филарета, архиеп. Амвросия (+1901), архиеп. Никанора (+1890), а, между ем, названные проповедники едва ли не большую часть своих речей посвящали именно этому предмету.  Они раскрывали тесную связь монархического строя с процветанием благочестия на Руси, поясняя, с одной стороны, слова св. Апостолов Петра и Павла о Божественном установлении царской власти, а, с другой, указывая на свойства русской народной жизни, в которой преданность отечеству русского и других многоразличных племен, населяющих Россию, поддерживается, главным образом, идеализацией Царя в народном сердце, как единственного на земле носителя правды вместе с силой и силы вместе с правдой и милостью, какового сочетания нельзя найти на земле,  ни в каком ином учреждении.

Зато, когда 20 февраля 1905 года с такою проповедью выступил в Исаакиевском соборе пишущий эти строки, то на него посыпались со всех сторон укоризны за внесение политики на церковную кафедру, которая должна быть трибуной нравственных и церковных идей и потребностей жизни. Но именно только с этой стороны в той проповеди рассматривалась современная жизнь. Проповедник утверждал, что 1) единственная власть в России, которой народ верит и которая нравственно объединяет и русских граждан между собою, и инородческие племена в Империи, есть власть царская, самодержавная; 2) если она поколеблется (что уже произошло после 9 января 1905 года), то она будет заменена властью людей народу чуждых и ненавидящих нашу веру; 3) что тогда Россия не просуществует, как единое государство, и 25 лет (она просуществовала после этого только 12), а распадется на множество пределов, друг другу враждебных; 4) что новая власть, презирающая русский народ, начнет с того, что лишит народ права изучать Закон Божий в училищах, а кончит тем, что будет разрушать храмы и извергать мощи угодников Божиих из священных рак и собирать в музеи и анатомические театры; 5) что народ наш будет несчастнейшим из народов, придавленный гораздо более тяжким игом, чем крепостное право, и, наконец, 6) наши западные враги – мнимые друзья – подобно жадным коршунам, ждут этого времени, чтобы потом броситься на Россию и обречь ее на участь Индии и других колоний.

Не буду распространяться о том, какими насмешками и укоризнами осыпали меня тогда в газетах – не сочувственное отношение к «освободительному положению», но за последние 3 года, когда люди на себе почувствовали сладость этого освобождения, они стали вспоминать в прессе ту проповедь и притом в тех же самых газетах и журналах, в коих ее раньше поносили. Что-же, она являлась «вмешательством в политику» или была исполнением пастырского долга, предостерегавшим паству от физической и нравственной гибели?

Вот и теперь то же самое, что и в тогдашней прессе. Заступаться за армию – не политика, призыв ее на бой с большевиками – не политика, осуждать социализм – не политика, а пояснять, что монархия,  является единственной властью, при которых вера и церковь не будут гонимы - это политика?

Все софизмы, которыми стараются поразить русский пастырский и патриотический дух, основываются на неясном смысле слова политика и политический, т.е. на сознательном запутывании его смысла. Если под политикой разуметь что-то не сродное нравственному и церковному началу, то, конечно, все, что называют этим словом в вышеупомянутых выступлениях церковных пастырей, не есть политика, а исполнение пастырского долга, служение св. Церкви и вере; если же под политикой разуметь все соприкасающееся народной жизни, начиная с правого положения Церкви в государстве, то церковная власть и Церковные Соборы должны участвовать в политической жизни и с этих сторон предъявлять ей определенные требования. Так, святитель Гермоген на том жизнь положил, что прежде требовал от народа верности царю Василию Шуйскому, а когда его пленили поляки, то – избрание царя Михаила Романова. В настоящее время пути государственной жизни народа расходятся в разные стороны еще гораздо определеннее: одни – в благоприятном смысле для веры и Церкви, другие – во враждебном: одни – в пользу армии и против социализма и коммунизма, другие – наоборот. Итак, Карловацкий Собор не только имел право, но и обязан был благословить армию на борьбу с большевиками, а также вслед за Московским Великим Собором 1917-1918 года осудить социализм и коммунизм.

Еще гораздо определеннее выяснялся пастырский долг Собора высказаться за легитимную монархию. Если Собор в чем провинился, то разве в том, что он не высказал с достаточной силою осуждения революции 1917 г. и низвержение Государя. Кто же будет отрицать, что февральская революция была столь же богоборческой, сколько противомонархической? Кто может осуждать большевистское движение и в то же время одобрять временное правительство?

Оно подняло руку на Помазанника Божия; оно уничтожило в армии церковное начало, уничтожило церковно-приходские школы, ввело гражданскую присягу, одним словом – все это дело было торжеством того нигилизма, который известен русскому обществу уже три четверти столетия.
Правда, боясь простого народа, деятели этой революции только наполовину сняли маску со своего противохристианского облика и даже хвалились, что они освобождают не только народ, но и самую Церковь, угнетавшуюся царями. Однако, ни один царь не позволял себе разгонять всего состава Синода и набрать туда двух-трех заведомых священников – нигилистов, а должность обер-прокурора оставить во всей ее противозаконной силе и заменить ее сумасшедшим циником. Но «временное правительство» разрешило Собор? Да, потому, что надеялось, что он изменит, вернее – отменит православие в России, а преданные слуги нового Синода из богословов в духе Карамазовского Ракитина открыто печатали, что «Церковь нуждается не в реформе, а в реформации». Созвали Предсоборный Совет и больше, чем наполовину наполнили его выгнанными со службы горе-профессорами нигилистами, которые на Соборе всеми силами, т.е. при помощи клеветы, передержек, обструкций и т. под., боролись против возрождения патриаршества и духовной школы, которую они уже тогда успели почти совершенно разложить. Февральская революция освобождала каторжников, а церковную власть поработила хуже Бирона и Протасова; она вела напряженный поход против православия и Церкви, и если бы не подоспели большевички и не напугали собой наших левых лидеров на Соборе, то еще неизвестно, удалось ли бы восстановить патриаршество, о котором Предсоборный Совет и не обмолвился. Неизвестно и то, согласилось ли бы «временное правительство» признать патриарха, ибо оно  разрешило Собор с тем, чтобы его решения были представлены «на уважение временного правительства».

Вот почему православный русский народ и все разумные люди в России должны торжественно отречься от приобретенных ими «завоеваний» февральской революции, а это, возможно, выразить только чрез признание преступности низвержения Царствующей Династии и чрез призыв ее вновь занять царский престол. Это необходимо не только как единственное средство для спасения России, как государства, но в той же мере – для снятия с себя преступного уклонения от Божией правды и восстановления такого строя, при котором Церковь не будет в прямом гонении от государства.

Но не достаточно-ли пока призывать народ к объединению на задаче – изгнать большевиков? Разумно-ли заранее навязывать ему законную монархию? – Никто не говорил о навязывании, никто не говорил о самом порядке восстановления России. Собор предлагал молиться за восстановление ее, т.е. монархической и теократической России, какой она была до революции. Но и теперь скажу: объединяться на негативном начале - дело потерянное. Только тогда борьба за освобождение будет сильна и проча, если в сердцах воинов и всех деятелей будет: либо неутолимая злоба и жажда разрушения и корысти; либо, положительный идеал или надежда возродить ту Святую Русь, которая всем дорога и за которую сладко умирать. Если бы Деникинская армия написала это на своем знамени, то не окончила бы дело так печально, не потеряла бы любви народной. К сожалению, благороднейший и благочестивейший вождь той армии слушал тех негодяев и чуждых России советников, которые сидели в его Особом Совещании и погубили дело. Русскому народу, настоящему народу, верующему и подвизающемуся, ему голой формулы – единая, неделимая Россия, не надо. Ему не надо России не то христианской, не то безверной, не то царской, не то - господской (как он всегда будет понимать республику); ему нужно сочетание трех дорогих слов – за Веру, Царя и Отечество! Более всего ему нужно первое слово, как руководящее всею государственною жизнью; второе слово ему нужно, как ограждение и охранение первого, а третье, как носительница первых слов и только. Когда нашим старообрядцам казалось, что Россия и Царь отступают от истинной веры, они десятками тысяч стали переселяться в Турцию.

И если министры временного правительства осмеливались выражать желание, чтобы созванный ими Синод лишил Царя его благодатного Помазанника, (как лишают сана недостойных епископов и клириков), то Собор своим свободным голосом должен был разрешить от присяги временному правительству всех, кто ее давал – и тех, кто произносил ее над Крестом и Евангелием и тех, кто давал присягу языческую («клянусь честью офицера или солдата» и т.д.), хотя конечно и помимо торжественного разрешения, все, давшие такую присягу свободны от нее, и я, как старший иерарх из тех, кто имеет свободный голос, готов разрешить всякому, кто бы обратился ко мне с такой просьбой, потому что та присяга не имеет никакой цены в очах Божиих как клятва Ирода, о чем см. стихиру на 29 августа: «аще и клялся еси, но не о добре клялся; лучше бы тебе солгавшу жизнь получити, неже истинствовавши главу Предтечи усекнути».

Итак, призывая помощь Божию на восстановление в России законной, Романовской монархии, Карловацкий Собор только исполнил пастырский долг, все члены Собора заявили согласие с желательностью такого восстановления, только не все признали благовременным об этом объявлять; среди последних было три русских епископа и несколько более половины священников, при том в большинстве последних те, которые напряженно боролись против восстановления патриаршества во время Московского Священного Собора и еще до его созыва. Благодаря Бога, Карловацкий Собор остался верен своему пастырскому долгу и торжественно особым посланием призвал русский народ молиться за восстановление Династии Романовых, не предуказывая частнейших форм законной Монархии в России.

* * *

ПРИВЕТСТВИЕ СОБОРУ ОТ РУССКОЙ АРМИИ.

Заграничному Русскому Церковному Собранию.

От имени Русской Армии и своего приветствую Русское Церковное Собрание.

Четыре года льется кровь на родной земле – четыре года русские люди стонут под кровавым игом. П