ВЕРНОСТЬ - FIDELITY № 60 - 2006
August/Август 9
The Editorial Board is glad to inform our Readers that this issue of FIDELITY has articles in Russian Language.
С удовлетворением сообщаем, что в этом номере журнала ВЕРНОСТЬ помещены статьи на русском языке.
К 70-ЛЕТИЮ СО ДНЯ КОНЧИНЫ БЛАЖЕННЕЙШЕГО
МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ
28 ИЮЛЯ / 10 АВГУСТА 1936г. 28 ИЮЛЯ / 10 АВГУСТА 2006г.
ЭТОТ НОМЕР «ВЕРНОСТИ» ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ
БЛАЖЕННЕЙШЕГО МИТРОПОЛИТА АНТОНИЯ.
THIS ISSUE OF "FIDELITY" IS DEDICATED TO THE MEMORY OF THE BLESSED METROPOLITAN ANTHONY.
Αίωνί α ή μνήμη * Memory Eternal * Вечная память
(1863-1936)
ОГЛАВЛЕНИЕ
1. О ДОГМАТЕ ИСКУПЛЕНИЯ ПО МИТРОПОЛИТУ АНТОНИЮ. Епископ Григорий (Граббе)
2. ДОГМАТ ИСКУПЛЕНИЯ. Митрополит Антоний
3. СЫН ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ
* * *
Δόξα Σοι Χριστέ ό Θεός - Glory unto Christ our God.
Those who attack the Church of Christ by teaching that Christ's Church is divided into so-called "branches" which differ in doctrine and way of life, or that the Church does not exist visibly, but will be formed in the future when all "branches" or sects or denominations, and even religions will be united into one body; and who do not distinguish the priesthood and mysteries of the Church from those of the heretics, but say that the baptism and eucharist of heretics is effectual for salvation; therefore, to those who knowingly have communion with these aforementioned heretics or who advocate, disseminate, or defend their new heresy of Ecumenism under the pretext of brotherly love or the supposed unification of separated Christians, Anathema!
* * *
О ДОГМАТЕ ИСКУПЛЕНИЯ ПО МИТРОПОЛИТУ АНТОНИЮ.
Епископ Григорий (Граббе)
В 1917 г., когда прошел какой-нибудь год с тех пор, как я начал интересоваться богословской литературой, довелось мне прочитать в «Богословском Вестнике», журнале, издававшемся при Московской Духовной Академии, статью Митрополита (тогда Архиепископа Харьковского) Антония «Догмат Искупления». Статья произвела на меня сильное впечатление. В о время у меня создалась привычка выписывать в записную книжку особенно понравившиеся места из прочитанной книги. Выписки из «Догмата Искупления» заняли у меня много страниц в этой записной книжке.
Но вот подошло время, когда большевики подступали к Северному Кавказу, где семья наша жила сначала в Кисловодске, а потом в Ессентуках. Надо было готовиться к эвакуации. В этих случаях перед людьми становится вопрос: что из вещей им особенно дорого, что брать с собой, а что покидать, поскольку багаж должен быть очень ограниченным. Для книголюба это вопрос особенно болезненный. И вот среди тех немногих книг, которые я мог взять с собой, была статья Митрополита Антония «Догмат Искупления», вырванная мною для этого из «Богословского Вестника».
Уже в Югославии, при одном из первых свиданий с Митрополитом Антонием, я услышал от него, что он хотел бы издать этот свой труд, но 7нигде не может найти соответствующего номера «Богословского Вестника», вышедшего уже во время революции, незадолго до прекращения и самого издания журнала, а за границу, по видимому, не дошедшего. Владыка был очень обрадован, когда узнал, что у меня сохранилась его статья, в которую он вложил столько любви, убежденности и веры. Я, конечно, предоставил ему вырванную статью, и она вскоре же была издана им в 1922 г., едва ли не с помощью Антиохийского Патриарха Григория, особенно почитавшего Владыку Антония.
Я не ошибусь, если скажу, что из всех своих сочинений Митрополит Антоний особенно дорожил «Догматом Искупления», который он обдумывал и вынашивал в течение многих лет. Его православное сознание, росшее под впечатлением глубокого изучения святоотеческих творений и ряда русских богословов, не могло мириться с западным толкованием одного из основных догматов нашей Церкви. Толчек к возвращению богословия от западной схоластики к святым отцам был дан А.С. Хомяковым и уже проявлялся в работах разных богословов, частично учеников самого Митрополита Антония.
Если Архим. Сергий (впоследствии именовавшийся Патриархом), Несмелов, Светлов и др. подготовили почву для правильного понимания догмата искупления своей критикой юридического западного подхода к нему, то в значительной мере они разрабатывали мысли, которые были указаны как требующие исследования еще св. Григорием Богословом в его Слове на Пасху. «Остается, - говорит он, - исследовать вопрос и догмат, оставляемый без внимания многими, но для меня требующий исследования. Кому и для чего пролита сия излиянная за нас кровь кровь преславная Бога и Архиерея и Жертвы? Мы были во области лукавого, проданные под грех и сластолюбием купившие себе падение. А если цена искупления дается не иному кому, как содержащему во власти, спрашиваю, кому и по какой причине принесена такая цена? Если лукавому, то как сие оскорбительно! Разбойник получает цену искупления, получает не только от Бога, но самого Бога, за свое мучительство берет такую безмерную плату, что за нее справедливо было пощадить и нас. А если Отцу, то, во первых, каким образом? Не у него мы были в плену. А во-вторых, по какой причине кровь Единородного приятна Отцу, Который не принял и Исаака, вместо словесной жертвы для овна? Или из сего видно, что преемлет Отец не потому, что требовал или имел нужду, но по домостроительству и потому, что человеку нужно было освятиться человечеством Бога, чтобы Он Сам избавил нас, преодолев мучителя силой, и возвел нас к Себе через Сына посредствующего и все устрояющего в честь Отца, Которому оказывается Он во всем покорствующим. Таковы дела Христовы, а большее да почтено будет молчанием».
Святитель мог на этом остановиться, потому что в его время еще не было западной юридической теории об искуплении. Эта теория, в своем практическом применении давшая такое уродливое явление, как римские индульгенции, в наше время уже настоятельно требовала православного ответа. В части критики этот ответ достаточно полно дали архим. Сергий, Светлов и др., а Митрополит Антоний раскрыл уже положительное учение о том, что св. Григорий по несомненно серьезным соображениям того времени почтил молчанием. В дни Митрополита Антония юридическое заблуждение настолько выросло, что он принужден был нарушить это молчание. За это богословская наука и все мы, верующие, обязаны ему вечной благодарностью.
Мысли Митрополита Антония получили дальнейшее развитие в полном согласии с ним в Догмате о. Иустина Поповича, впрочем, по принятому им в его труде правилу не ссылаться ни на кого из современных богословов, а только приводить слова святых Отцов. Он нашел у них много сродных мыслей, но только не сведенных в систему, как сделал это Митрополит Антоний и вслед за ним и сам о. Иустин. В его изложении, на основании их слов, допорлняется многое из сказанного Митрополитом Антонием и совершенно устраняется то недоразумение, которое возникло у недоброжелательной критики, упрекавшей Митрополита Антония в якобы умалении значения крестных страданий Спасителя.
Эта критика основана в большей мере на невнимательном чтении слов Митрополита, который исходил из того, что Богочеловек имел человеческую плоть и человеческую душу, и поэтому страдали обе части Его человеческой природы.
Если западное богословие останавливалось на страданиях тела, то Митрополит Антоний, отнюдь не пренебрегая ими, больше сосредоточил свое внимание на страданиях души Спасителя. Поэтому несправедливо было говорить, будто он пренебрегал Голгофой и центр тяжести переносил с нее на Гефсиманию. Вовсе нет. В обоих случаях он старался проникнуть в душевные страдания Богочеловека, как проявление Его сострадательной любви, духовно соединяющей нас с Ним и возрождающей чад Св. Церкви. Напомню слова Владыки Антония, оставшиеся незамеченными со стороны его критиков: «Он (Спаситель) был подавлен величайшей скорбью в ту ночь, когда совершалось величайшее в истории человечества злодеяние, когда служители Божии, в соучастии с учеником Христовым, одни по ревности, другой по корыстолюбию, решили умертвить Божественного Сына. Вторично (выделено мною, - Е.Г.) эта подавляющая скорбь объяла Его пречистую дущу на кресте, когда уже весь жестокий народ не только не смягчился Его страшными телесными мучениями (душевных, конечно, они и понять не могли), но и злобно издевался над Страдальцем».
Не в одной Гефсимании, а и к Голгофе, вопреки не всегда добросовестным критикам Митрополита, надо отнести его слова: « В этом и состояло наше искупление».
Развивая мысли Митрополита Антония, архим. Иустин в своей «Догматике» как бы подводит им итог, когда разъясняет, что делоискупления нельзя сводить ни к какому одному моменту: страдания Спасителя начались уже с момента рождения Его в мир и продолжались до распятия Его на кресте между двумя разбойниками. Не мог не страдать и непрерывно не мучиться Богочеловек, Который ежеминутно имел пер6ед Своими всевидящими очами все грехи, все пороки, все преступления Своих современников, равно как и всех людей всех времен. Отец Иустин пишет слова, находящиеся в полном созвучии с сочяинениями Митрополита Антония, которого он так почитал: "« до Гефсимании, но особенно в Гефсимании, человеколюбивый Господь пер6ежил все муки человеческого естества, нахлынувшие на Него впоследствии греха; перестрадал все страдания, какими страдала человеческая природа от Адама до последнего его потомка; переболел всеми человеческими болезнями, как Своими; и в то же время имел перед Своими всевидящими очами миллиарды человеческих существ, которые вследствие греха мучаются в объятиях смерти, болезни и порока В Нем, истинном Богочеловеке, плакала и рыдала человеческая природа, созерцая все то, что она совершила падением в грех и смерть». (Протосингел Др. Иустин Попович. Догматика Православие Цркве, Белград 1925, т. II, стр. 377).
Нельзя не пожалеть, что «Догматика» о. Иустина во время войны была почти целиком уничтожена и стала величайшей редкостью. Она также не была переведена на русский язык, и поэтому недоступна большинству наших богословов. А между тем, не называя Митрополита Антония, о. Иустин дал обоснованный ответ на основании Святых Отцов по всем пунктам, какие высказывались оппонентами Митрополита Антония.
* * *
ДОГМАТ ИСКУПЛЕНИЯ.
Митрополит Антоний
За последние 30 лет этот основной догмат нашей веры, т.е. его формирование, подвергается постоянной переработке, точнее - попыткам его переработать, и притом с тою отрадною противоположностью всяким иным новшествам в нашей, очень скудной со стороны творчества, богословской науке, - что переработка эта направляется не против православия и даже не в сторону от него, а, напротив к истинному православию, с желанием освободить богословскую науку, преподаваемую в богословских школах, а равно и катехизис школьный от инославных наслоений. Конечно, как в других случаях, так и здесь отрицательная часть переработки, т.е. критика принятого в школах истолкования названного догмата, исполнена во много раз обстоятельнее, т.е. и подробнее, и убедительнее, нежели положительная сторона дела, т.е. замена искаженного учения правильным. Прямого ответа на вопрос, почему для нас спасительны Христово воплощение, страдания и воскресение, ответа, сколько-нибудь ясного, не дано еще никем, если не считать маленькой передовицы в Церковном Вестнике 1890 года и статейки в Богословском Вестнике 1894 года, коих автором был пишущий эти строки. Да не подумает читатель, что мы уже навязываем ему свое решение дела, как не подлежащее опровержениям: допустим, что оно вовсе неправильно, - но утверждаем: на приведенный догматический вопрос это пока единственный прямой и положительный ответ, а прочие авторы либо ограничивались критикой схоластического учения, - правда, критикою нередко высокоценною как по глубине мыслей, так и по богатству эрудиции; либо предлагали в ответ на поставленный вопрос общую, весьма мало определенную, мысль, например: Иисус Христос искупил нас не столько Своими страданиями, сколько самым воплощением Своим, - и только. Впрочем, к этой мысли мы еще возвратимся, а пока остановимся, хотя в общих чертах, на современной критике школьно-катихизического и школьно-богословского учения о сем догмате. В настоящее время в науке достаточно выяснено: 1) что это учение заимствовано всецело из неправославного латинского учения в его формулировке Ансельмом Кентерберийским, Фомой Аквинатом и Петром Ломбардом; 2) его нет ни в св. Библии, ни у святых Отцов, ибо ни тут, ни там не встречаем термина заслуги и удовлетворения, на каковых юридических понятиях всецело покоится современное школьное учение об Искупителе; 3) доказано, что это учение не может быть согласовано ни с учением о Божественной правде, ни с учением об Его милосердии, хотя оно и претендует на введение сюда и того и другого Божественного свойства. Интересующихся первыми двумя пунктами отсылаем к небольшой, но очень ценной статье профессора протоиерея Светлова: - «Разбор учения Ансельма Cur Deus homo» (Для чего Бог стал человеком), затем к магистерской диссертации архиепископа Сергия: «Православное учение о спасении» и к кандидатской иеромонаха Тарасия: «Московские и Киевские богословы 16-го и 17-го века» («Миссионерское Обозрение» 1902 г.), где показано, как мало похожи творения последних, заимствованные из католических источников, на творения первых, писавших вне влияния западных теологов: здесь разумелись Иосиф Волоколамский, Зиновий Отенский и Максим Грек, а под Киевским Лаврентий Зизаний и Петр Могила, но оставлен без внимания (скажем кстати) почти самостоятельный малороссийский богослов Кирилл Транквиллион, напечатавший в 1618 году «Зеркало богословия» в Почаевском монастыре, но к концу жизни, увы совершенно отпавший от Церкви и сделавшийся униатом. Обширная диссертация протоиерея Светлова: «Значение Креста в деле Христовом» и другие его сочинения являются тоже обоснованным опровержением школьной теории с различных вышеуказанных точек зрения. Что касается точки зрения нравственной (третьей в нашем перечислении), то наиболее выпукло поразили ее профессор д. Академии архимандрит Илларион, ныне архиепископ, который в одной вступительной лекции призывал слушателей к крестовому походу против выражений (и самих идей): искупительные заслуги и удовлетворение правде Божией, как совершенно не церковных, хотя и испещряющих наши учебники. Лекция эта направлена в осенних номерах Богословского Вестника за 1914 или 1915 год. За точность дат и заглавий я, впрочем, не ручаюсь, потому что пишу эти строки и страницы на Валаамском острове Ладожского озера, имея при себе только Библию на разных языках, 3 тома своих сочинений, да собственную память. Школьно-катихизическое (я никогда не назову его церковным) учение об искуплении дает повод врагам христианства к грубым, но трудно опровержимым издевательствам. Так Толстой говорит: ваша вера учит, что все грехи за меня сделал Адам, и я почему-то должен за него расплачиваться, но зато все добродетели за меня исполнил Христос, и мне остается только расписаться в той и другой получке. Японские язычники возражают нашим миссионерам так: вы проповедуете самую неразумную веру, будто Бог прогневался на всех людей за одну глупость Евы, а потом казнил Своего, ни в чем неповинного, Сына и успокоился. Когда я впервые выступил против крайностей этого учения об удовлетворении (сатисфакции) в статье, испрошенной у меня редакцией Церковного Вестника для страстного номера в 1890 году под заглавием: «Размышление о спасительной силе Христовых страстей», то чрез несколько дней в приемной митрополита Исидора, куда собралась академическая корпорация для поздравления Владыки со Светлым Праздником; покойный Болотов, по своему обыкновению полушепотом, приветствовал меня за «новые перспективы в догматике», а, когда я заметил ему в объяснение своей смелости, что теория сатисфикации взята католиками вовсе не из Божественного откровения, а из римского права, то он, опять полушепотом, сказал: «верно, но точнее выражаясь, - из права феодальных рыцарей».
И действительно, наша учебная догматика трактует так: Бог оскорблен Адамом и должен быть удовлетворен чьим-либо карательным страданием, чьею-либо казнью. Принцип, взятый из римских и феодальных нравов и притом проведенный последовательно по всем правилам последних. Оскорбленный рыцарь считался потерявшим свое достоинство ("«есть"» до тех пор, пока он не отомстит за себя. При этом месть должна быть вполне определенная. Во первых, она должна постигнуть такого-же дворянина или рыцаря, хотя бы оскорбителем являлся один из служителей соседнего владельца, а, во вторых, она должна состояться с пролитием крови, хотя бы и не смертельным. Эти неразумные принципы, недостойные даже той эпохи, когда достоинство людей (в данном случае все-таки полу разбойников) измерялось не столько их добродетелями, сколько силою и ловкостью в борьбе, - эти нежелательные остатки язычества у католиков средних веков легли в основание принципов дуэли и, к стыду Европы, Америки и, увы, после петровской России, так глубоко въелись в общественные нравы, что сохраняют свое деспотическое господство над нашими современниками самых противоположных убеждений, - каковыми являются дуэлянты Тургеневских «Отцов и Детей» нигилист Базаров и старый барин-крепостник дядя Аркадия. Подобные же дуэли имели несколько раз место между членами российской государственной думы, столь же радикально расходившимися между собою во всем прочем, как те два героя Тургенева. Деспотическая сила этого предрассудка так велика, что на его практичной обязанности настаивает и недавно введенный (в царствование Александра III) закон, а против нея не осмеливаются протестовать даже такие типы, которые во всем прочем «отреклись от старого мира», начиная с веры в Бога. Впрочем, гораздо непонятнее то, как могут рабствовать тому же предрассудку верующие и говорить: «я не считаю порядочным человеком того, кто кровью не отплатит за полученную пощечину». Значит, Вы откажитесь сами от вступления в рай, сказал я однажды в ответ на такое заявление: ведь там вам пришлось бы быть «в дурном обществе»; посмотрите на иконостас в церкви: здесь очень мало таких, которые не были биты и по щекам и по всему телу, начиная с Христа Спасителя и Его Апостолов, и ни один из них не исполнил того, без чего, по Вашему мнению, нельзя считаться порядочным человеком. Мой собеседник растерялся и едва ли когда-либо додумается до того, как можно совмещать предрассудок о дуэлях с верой в христианского Бога и Божественного Искупителя.
Иначе относилось к этому средневековое и позднейшее схоластическое богословие: оно старалось выяснить именно с точки зрения дуэли самое искупление рода человеческого Христовыми страданиями. Высочайшее существо Божие оскорблено непослушанием Адама и недоверием первых людей к Божественным словам о древе познания; оскорбление чрезмерное: оно наказано проклятием не только виновников, но и всего их потомства. Однако, страдание последнего и мучительная смерть, постигающая сынов Адама, недостаточны для смытия ужасного оскорбления: для сего нужно пролитие крови не рабской, а Существа, равноценного оскорбленному Божеству, т.е. Сына Божия, Который добровольно и принял на Себя кару за людей и тем исходатайствовал им прощение от разгневанного Творца, получившего удовлетворение в пролитой Сыном Божиим крови и Его смерти. Господь здесь показал и Свое милосердие, и Свою справедливость. Мудрено возразить скептикам, утверждающим, что если б это толкование соответствовало откровению, то в последнем сказалось бы, наоборот, не милосердие и несправедливость.
Богословы-схоластики пытаются все-таки возразить на это ссылкой на добровольность Христовых страданий и убедить читателей, что любовь проявил не только Божественный Сын, пойдя на распятие, но и Отец, подвергший Его последнему. «Любовь Сына распинаемая, любовь Отца распинающая». Но ведь это самый неубедительный софизм, игра словами, и только.
Что же за любовь, которая распинает? И кому это нужно? Мы ни на минуту не сомневаемся в том, что людям было бы невозможно спастись, если бы Господь не пострадал и не воскрес, но связь между Его страстью и нашим спасением совсем иная. Насколько это юридическое учение об искуплении расходится с церковным отношением к последнему, видно из того, что последователям первого некуда приткнуть к делу нашего спасения того события жизни Искупителя, которое в православном церковном сознании считается наиболее спасительным для рода человеческого и составляет предмет праздника праздников и общенародного духовного восторга. Более последовательные поклонники юридической теории, т.е. католики, у которых она содержится не только в школьной науке, как у нас, но и в самой церковной жизни, унизили, и самый праздник Пасхи и поставили его ниже праздника Рождества Христова. Что касается православной русской школы и науки, то спасительное значение Воскресения Христова, столь глубоко усвоенное общецерковным чувством, богослужебною поэзией, впервые выяснено научно профессором Несмеловым, за что ему честь и слава. Честь со времени первого прочтения им лекции о воскресении (около 1898 года), а слава, по-видимому, только в будущем периоде нашей богословской науки, которая за последние полвека с изумительным безучастием относилась ко всякой творческой мысли, а лишь толчется на обработке ученых материалов (конечно, это дело также полезное) и на компилировании бездарных немецких монографий (а это дело почти бесполезное). - Но, позвольте, скажут мне читk