ВЕРНОСТЬ - FIDELITY № 88 - 2007

JULY/ИЮЛЬ 8

The Editorial Board is glad to inform our Readers that this issue of “FIDELITY” has articles in English, and Russian Languages.

С удовлетворением сообщаем, что в этом номере журнала “ВЕРНОСТЬ” помещены статьи на английском и русском языках.

CONTENTS - ОГЛАВЛЕНИЕ

   1.  WILL METROPOLITAN SERGIUS BE CANONIZED?  Dr. V.E. Moss

2.  А ЛЮБОВЬ НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТАЕТ… Валентина Сологуб

3.  СУДЬБА КОСМЕТА.  ХХ век.  В. И Косик

4.  «ВЕЛИК БОГ ЗЕМЛИ РУССКОЙ !...»  Валентина Сологуб

5.  КТО ХОЧЕТ БЫТЬ ПЕРВЫМ, -  ТОТ БУДЬ ВСЕМ СЛУГОЮ.  П. Котлов-Бондаренко

6.  ВРЕМЯ ЛУКАВЫХ. Раб Божий Петр

7.  Нам пишут.  Letters to the Editor.

WILL  METROPOLITAN  SERGIUS  BE  CANONIZED?

Dr. V.E. Moss

    R. Polchaninov has subjected the article “Day of Victory”[1] to criticism on various grounds.  One is that “it is impossible to believe that in Moscow there is a church ‘in the name of the holy Hierarch Sergius, Patriarch of Moscow’”. The present writer agrees with Polchaninov that this is extremely unlikely. However, unlike him, he believes that there soon will be such a church unless God intervenes and prevents it. What reason is there for believing that soon hymns will be sung in all the churches of the Moscow Patriarchate to the greatest traitor to the Russian Church in the last four hundred years?

    Polchaninov believes that Patriarch Alexis was deterred from canonizing Metropolitan Sergius because early in 2004 there appeared an article in Pravoslavnaia Rus’ (no. 5) by D. Anashkin, in which Sergius Fomin’s book, Strazh Doma Gospodnia. Patriarkh Moskovskij i vseia Rusi Sergii Stragorodsky, a eulogy of Metropolitan Sergius which was blessed by Patriarch Alexis, was subjected to withering criticism. “The critique,” writes Polchaninov, “occupies more than four pages… After its publication in Russia, that is, from March, 2004, as far as I know there was no more talk about canonization, nor even any such praises of Patriarch Sergius. That means that the Moscow Patriarchate listened to the opinion of ROCOR and its First Hierarch, Metropolitan Laurus…”

    It seems extraordinary – and extraordinarily unlikely – that a confirmed sergianist such as Patriarch Alexis should suddenly change his long-standing opinion of Metropolitan Sergius because of a single, rather short article in a foreign journal! And even if he had stopped publicly praising Sergius after the publication of the article, this would in no way prove any causal relationship between the two events. In any case, it is simply not true that he has stopped praising Sergius, or that there has been any change in the attitude of the Moscow Patriarchate as a whole to Sergius.

    In May, 2004 – that is, two months after Anashkin’s article became known in Russia - Metropolitan Laurus headed a ROCOR delegation on a two-week visit to Russia. On May 15, the anniversary of “Patriarch” Sergius’ death, in the presence of the foreign guests, “Patriarch” Alexis demonstratively served a pannikhida for Sergius, after which he said: “May the Lord create for him eternal and grateful memory”. Then, during a liturgy at Butovo, where thousands of Christians, both True Orthodox and sergianist, were killed and buried, he had this to say to his foreign guests: “Today is the 60^th anniversary since the death of the ever-memorable Patriarch Sergius. The time of the service of this archpastor coincided with the most terrible years of the struggle against God, when it was necessary to preserve the Russian Church. In those terrible years of repression and persecutions there were more sorrows. In 1937 both those who shared the position of Metropolitan Sergius and those who did not agree with him suffered for the faith of Christ, for belonging to the Russian Orthodox Church. We pay a tribute of respect and thankful remembrance to his Holiness Patriarch Sergius for the fact that he, in the most terrible and difficult of conditions of the Church’s existence in the 1930s of the 20^th century led the ship of the Church and preserved the Russian Church amidst the stormy waves of the sea of life.”[2]

    This is hardly the language of a man who has changed his opinion of Sergius! There is not a hint of criticism of him in it. On the contrary, the false patriarch on this occasion appeared to be going out of his way to emphasize the virtues of the “ever-memorable” Sergius in spite of the fact that he knew this must have acutely embarrassed his foreign guests.

    Moreover, there is other evidence that the MP has not changed its attitude towards Sergius in the slightest. In June, 2004 the City Duma of Arzamas decided to name the bazaar square in honour of Patriarch Sergius, who was born in the city. The initiative for this was taken by the city administration, the diocese of Nizhni-Novgorod and public organizations. The authorities are also intending to erect a statue to the patriarch on the square.[3] In April, 2005 Patriarch Alexis blessed the creation in Arzamas of a memorial complex devoted to the memory of Patriarch Sergius.[4] Again, on November 1, 2004 Edinoie Otechestvo published an article with the intriguing title: “Wishing a speedy union with ROCOR, Alexis II emphasises that it is wrong to judge Metropolitan Sergius and his actions”…

    In 2005 the speeches in praise of Sergius, Stalin, Sergianism and Stalinism continued. Thus on January 24, 2005 Metropolitan Cyril (Gundiaev) of Smolensk, head of the MP’s Department of Foreign Relations, confirmed that the MP does not condemn sergianism: “We recognize that the model of Church-State relations [in the Soviet period] did not correspond to tradition. But we are not condemning those who realized this model, because there was no other way of preserving the Church. The Church behaved in the only way she could at that time. There was another path into the catacombs, but there could be no catacombs in the Soviet space…”[5]

     Again, in February, 2005, there was a “Worldwide Russian People’s Council” in Moscow, to which several guests from ROCOR (L) were invited. As Laurence A. Uzzell, president of International Religious Freedom Watch wrote for The Moscow Times: “The speeches at that gathering, devoted to celebrating the Soviet victory in World War II and linking it to the Kremlin’s current policies, suggest that the domestic church [the MP] is counting on Russian nationalism to woo the émigrés. Especially striking is the distinctively Soviet flavor of that nationalism. The main speeches failed to mention the victory’s dark sides, for example the imposition of totalitarian atheism on traditionally Christian societies such as Romania and Bulgaria. Patriarch Alexey II made the incredible statement that the victory ‘brought the Orthodox peoples of Europe closer and raised the authority of the Russian Church’. If one had no information, one would think that the establishment of Communist Party governments in the newly conquered countries were purely voluntary – and that what followed was unfettered religious freedom…”[6]

   Uzzell continues: “Sergianism is clearly still thriving, despite the Moscow Patriarchate’s occasional abstract statements asserting its right to criticize the state. The Patriarchate’s leaders still openly celebrate Patriarch Sergei’s memory, with some even favoring his canonization as a saint [my italics – V.M.]. With rare exceptions, they still issue commentaries on President Vladimir Putin’s policies, which read like government press releases. They seem sure that this issue will not be a deal-breaker in their quest for reunion with the émigrés. Putin’s Kremlin will be hoping that they are right.”

    In June, 2005 four documents agreed by the joint MP-ROCOR commissions were published. These documents contained a more or less complete submission to Moscow’s commands, including even a justification of Sergius’ declaration…

    No, there can be no question about it: Patriarch Alexis’ attitude towards his predecessor in the dynasty of Soviet false-patriarchs has remained the same before and after the publication of Anashkin’s article. In fact, if we look at the Alexis’ statements about Sergius and Sergianism over the years, we see that he has become progressively more sergianist with time.

    At the beginning of the 1990s, when the democratic, anti-communist mood was still strong in the country, he appeared to admit that his predecessors – and he himself - may have made mistakes. Thus in 1991 he said: “A church that has millions of faithful cannot go into the catacombs. The hierarchy of the church has taken the sin on their souls: the sin of silence and of lying for the good of the people in order that they not be completely removed from real life. In the government of the diocese and as head of the negotiations for the patriarchate of Moscow, I also had to cede one point in order to defend another. I ask pardon of God, I ask pardon, understanding and prayers of all those whom I harmed through the concessions, the silence, the forced passivity or the expressions of loyalty that the hierarchy may have manifested during that period”.[7]

    This is closer to self-justification than repentance. It is similar to the statement of Metropolitan Nicholas (Corneanu) of Banat (Romanian Patriarchate), who confessed that he had collaborated with the Securitate, the Romanian equivalent of the KGB, and had defrocked the priest Fr. Calciu for false political reasons, but nevertheless declared that if he had not made such compromises he would have been forced to abandon his post, “which in the conditions of the time would not have been good for the Church”. In other words, as Vladimir Kozyrev writes: “It means: ‘I dishonoured the Church and my Episcopal responsibility, I betrayed those whom I had to protect, I scandalized my flock. But all this I had to do for the good of the Church!’”[8]

     This was the closest that Alexis has ever come to criticising Sergius or Sergianism in any way. However, even this very small and veiled measure of criticism was taken back in later interviews. Thus in 1997 he said, referring to the Church in the time of Patriarch Tikhon: “The Church could not, did not have the right, to go into the catacombs. She remained together with the people and drank to the dregs the cup of sufferings that fell to its lot.”[9]  Alexis here forgot to mention that Patriarch Tikhon specifically blessed Michael Zhizhilenko, the future Hieromartyr Maximus of Serpukhov, to become a secret catacomb bishop if the pressure on the Church from the State became too great. As for his claim that the sergianists shared the cup of the people’s suffering, this must be counted as conscious hypocrisy. It is well known that the Soviet hierarchs lived a life that was considerably more comfortable than that of the average Soviet citizen, while lifting not a finger for the Catacomb Christians and dissidents sent to torments and death in KGB prisons!

    On November 9, 2001, the patriarch threw off the mask of repentance completely, stating in defence of the declaration: “This was a clever step by which Metropolitan Sergius tried to save the church and clergy. In declaring that the members of the Church want to see themselves as part of the motherland and want to share her joys and sorrows, he tried to show to those who were persecuting the church and who were destroying it that we, the children of the church, want to be loyal citizens so that the affiliation of people with the church would not place them outside the law.”[10]

     Taking all his statements of the last ten years together, we come to the conclusion: Patriarch Alexis not only has the highest regard for his predecessor Sergius, but considers his terrible declaration of 1927 “a clever step” and fully justified in the circumstances.

    But the strongest proof that Alexis not only admires Sergius, but wants his canonization, is provided by his statement in 1997: “Through the host of martyrs the Church of Russia bore witness to her faith and sowed the seed of her future rebirth. Among the confessors of Christ we can in full measure name… his Holiness Patriarch Sergius.”[11]

    So the question arises: why, then, was Sergius not canonized along with the other thousands of martyrs and confessors, both true and false, who were canonized by the MP at its Jubilee Sobor in 2000?

    The clue to the answer to this question lies in the fact that not only Metropolitan Sergius, but also Metropolitan Joseph, the de facto leader of the Catacomb Church, was excluded from the list of martyrs. In other words, the leaders of both sides in the Church struggle were excluded, while most of their followers were included. This clearly makes no sense from the point of view of ecclesiology, so the answer to conundrum must lie in the realm of Church politics rather than in any question of principle. The point is that in every diplomatic marriage gifts are exchanged by the two parties in order to seal their bargain. The “gift” that the MP could offer ROCOR is the glorification of Metropolitan Joseph, who was glorified by ROCOR in 1981 and cannot, as the MP perfectly well understands, be omitted from any list of the new martyrs. But the MP, being a political organisation in origin and in essence, never bestows gifts without demanding something in return. And the gift that it is demanding in return is the recognition that Metropolitan Sergius, too, was, in his own way, a “martyr” (his sufferings being, presumably, the torments of his uneasy conscience, although neither the torments nor the conscience were clearly visible).

    In the year 2000 ROCOR would not have been ready to accept this diplomatic bargain. Now, however, in 2007, ROCOR-MP may have to accept the bargain whether it likes it or not. Or rather, it may have to accept the canonization of “Patriarch” Sergius while Metropolitan Joseph, the leader of the True Russian Church in the sergianist epoch, remains excluded…

    But if that happens, ROCOR-MP will fall under the anathema of Canon 34 of the Council of Laodicea: “No Christian shall forsake the martyrs of Christ, and turn to false martyrs, that is, to those of the heretics, or those who formerly were heretics; for they are aliens from God. Let those, therefore, who go after them, be anathema.”

June 22 / July 5, 2007.

                                                           * * *

А  ЛЮБОВЬ  НИКОГДА  НЕ  ПЕРЕСТАЕТ…

ВАЛЕНТИНА СОЛОГУБ

                                                                                                    «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества

                                                                                              прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…

                                                                                                    А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь,

                                                                                                    но любовь из них больше»     Ап. Павел, 1 Кор., 13:8, 13

                                                                                    Посвящается

                                                                        моему деду Тихону Алексеевичу

                                                                    и всем русским дедушкам и бабушкам

Тук-тук-тук-тук…. тук-тук-тук-тук… тук-тук-тук-тук… Я просыпаюсь и, еще не открыв глаза, в дреме, не совсем  вернувшись из сна, чувствую, как сквозь веки проникает и бегает по лицу теплый солнечный зайчик. Потом до сознания доходит первый звук – приглушенное, волнообразное постукивание молотка. Это в дальней комнате, в своей «кладовочке», работает дедушка. Сначала раздается первый стук, потом он, дробно усиливаясь, нарастает, потом легкий последний, потом пауза – это дедушка вытаскивает из зажатых губ деревянный гвоздь, прилаживает его к подошве сапога или ботинка, и ритмичная мелодия повторяется вновь. А тут доходит и первый утренний запах – напаренная в печке пшенная каша. Я открываю глаза. Прямо ко мне в растворенное окно тянется ветка, с тяжелыми, густо насаженными листьями. По веткам и листьям перекатывается солнечный свет, щедро изменяя окраску — от темно-зеленого до почти глянцево-белого. И в пробужденном сознании начинает оживать вчерашний день.

   Я вспоминаю, как мы с дедушкой ходили далеко-далеко, через поля с колкой щетиной скошенных злаков и горячей, потрескавшейся коркой земли в соседнее село к Карповне. Об этом дедушка просил никому не рассказывать – просто ходили на бахчу и все. По дороге отдыхали в балке, у маленького, окаймленного валунами озерка. Устроившись в тени на камне, мы пили из бутылки компот и заедали вкусными, нагретыми солнцем лепешками, а я не отрываясь смотрела, как по воде скользили длинными ножками жуки, носились стрекозы, а у основания камня, под водой, извивались страшные, иссиня-черные пиявки, похожие на змей. А вспомнив про змей, начинаю вспоминать и сказку, которую вечером рассказал дедушка. Про морскую царевну и прекрасного принца, которого ее отец заточил в подводной скале, наверное, такой же крепкой, как камень, на котором мы сидели. И уже представляю, не отрываясь от игры солнечного света с листьями и вслушиваясь в постукивания молотка, как бы я стала его спасать, разыскав спрятанный ключ от затвора. Хорошо бы, потом думаю я, если бы мы с дедушкой пошли сегодня на бахчу, хочется посмотреть, как растут наши арбузы и дыни. Несколько дней назад они были «совсем еще детками». Дедушка разрезал один, уместившийся на ладони, и дал мне выпить из чаши-половинки сладкий сок. Или пойти на базар и тогда дедушка купит мне самого большого рака. Но запах каши уже властно зовет меня к столу, и я выпрыгиваю из постели…

   Как все непостижимо быстро меняется в детстве, словно уходит одна жизнь и начинается новая! Совсем недавно мы с тетей Тамарой и двумя ее сыновьями-погодками, моими ровесниками, приехали к дедушке. Но уже далекой и почти неправдоподобной кажется Москва, маленькая сырая комната в подвале, в которой мы жили вместе с мамой, холодная зима, ангина и тяжелые валенки с галошами. Эти галоши я просто ненавидела, потому что постоянно теряла то правую, то левую, а попадало каждый раз как за две. А здесь нет галош, здесь солнце и целый день можно бегать босиком в одних трусиках. А сколько необычайно нового припасает для тебя наступающий день, и словно именно для тебя копит земля свои богатства и раскрывает свои тайны! То покажет, как созревают абрикосы и сливы, то угощает сладкими сочными грушами, то обещает — только потерпи немного — сделать черными ягоды шелковицы, что растет на углу улицы, прямо у входа в наш сад. А помидоры и ждать не надо — каждый день вызревают новые. И будто кто кистью по ним мазнул, чуть задев упруго-наливной бочок, вдоль которого от попки к центру тянется легкий, но явственно проступающий по красному фону мазок темно-густой зелени. Помидоры стали и моим лакомством, и моим волшебством. Могла их есть не переставая. Приятно было ощущение прикосновения ладони к жаркому, как июльский полдень, тугому красному мячику, слегка припорошенному земляной пылью. Обтирался помидор самым простым способом: покатаешь его по груди или вытрешь об трусики и съешь. Но прежде чем надкусить его, долго нюхаешь, втягивая горячий, остропряный, почти пьянящий запах, впитанный плодом через стебли и листья из земли и солнца.

   За лето помидорные кусты вырастали высокие, накрывали меня с головой раскидистыми ветками, переплетавшимися друг с другом. И чтобы дотянуться до грозди, надо было осторожно пробираться между ними, чтобы не поломать стебли, как велел дедушка. И в этой сосредоточенности внимания и осторожности движений вдруг все преображалось: я уже в джунглях, одна, убежала от злого разбойника, слежу, чтобы не наступить на ядовитых змей, за каждым своим шагом. Вот набрела на невиданные, заманчиво-аппетитные плоды, а надо мной летают огромные попугаи, хотят отнять у меня добычу… В диковинных попугаев, не ведая того, на время преображались воробьи, безобидно чирикавшие на ветках. А потом найду самый большой помидор, спрячусь под кустом акации, в «домик», и, наслаждаясь его завораживающим запахом, опять начинаю воображать про царицу и дальние страны, о которых рассказывал мне вчера вечером дедушка. И царица эта я, а за мной гонится Кощей-Бессмертный, а рядом со мной верные слуги-звери, прячут, укрывают, обманывают Кощея… Как дорого доставшуюся добычу держу помидор, темно-красный, горячий от соков, которые его заполняют, зубами чувствую тугую, упругую поверхность. Надкушу и наслаждаюсь разливающимся во рту, увлажняющим губы ароматным сладким соком.

   «Домик» – это углубление в густой изгороди акаций, которые в степной Украине заменяют заборы. В полумраке «домика» после яркого солнца уютно и тихо. Я сижу на утрамбованной теплой земле, а надо мной живая крыша из веток акации. Слышны все звуки дневной жизни, а тебя никто не видит и не знает, где ты. Как будто ты в шапке-невидимке, и от этого сознания вдвойне интересней наблюдать за всем происходящим. Вот мимо тебя прошла квохчущая курица, потом ноги дедушки в стертых калошах и лопата — значит, он пошел копать картошку на обед. Куда бы дедушка ни направлялся по саду, его всегда сопровождало несколько куриц, а то тянулся еще вслед пушисто-пискающий желтый ручеек — прямо куриный бог какой-то. Куры его совсем не боялись, а может даже как умели, любили. Дед никого не мог тронуть пальцем, и если на обед собирались варить куриную лапшу, то резал курицу кто-нибудь другой, иногда Лида просила соседей, но только не дедушка. «Да не могу я ж ее убыть, я ж ее кормлю, вона ж мэни вэрить…». А вот пробежит ускоряемый своей заботой жучок или муравей, а то залетит в «домик» коричневая с ярким сиреневым пятном на крылышках бабочка, и ты не шелохнешься, смотришь, как в полумраке у нее переливаются глазки. Или спрыгнет на ветку кузнечик и деловито трет ножками лаковые бока. А потом ноги дедушки идут в обратную сторону. «Гарна, гарна уродылась», — приговаривает он. У него все «гарно». И про Карповну сказал «гарна». Когда возвращались от нее, он меня спросил:

— Ну, як тоби Карповна?

— Хорошая тетя, добрая, мы к ней еще пойдем?

— Пийдэм, а як же, гарна женщына, тыха. Тильки никому, добрэ?

   «Добрэ», — сказала я дедушке, а сама удивилась, почему про такую «гарну женщыну» нельзя говорить. Но никому не сказала, даже братьям.

   Очутившись в «домике», я раскладываю свои богатства, их у меня здесь собрано много: клешня рака, поблескивающая в полумраке раковина, синяя атласная ленточка, зеленое перо от какой-то неведомой птицы, цветные стеклышки. Если через них посмотреть на свет, то у тебя уже другой дедушка: через розовое стекло он становится молодым, а через зеленое — сказочным волшебником. Перебираешь замысловатой формы многоцветные камешки и начинаются фантазии, путешествия… Ты уже далеко-далеко, в другом мире и в другой жизни, реальность невидимо исчезает, а вымысел становится реальностью, отступают знакомые предметы, они будто растворяются в воздухе, и ты явственно видишь то, чего для других не существует... Вместе с Царем Салтаном мы плывем спасать Царевну-Лебедь, и огромные волшебные рыбы в море-океане показывают нам дорогу… И вдруг дедушкин голос:

   — Валю, дочка, ты куды запропастылась, кукуруза поспила!

   И я тут же, мигом переношусь, минуя времена и царства, в другое пространство, как будто во сне падаю с огромной высоты, и очнувшись, вижу себя в «домике» под акацией, а рядом дедушка и белая хатка. И сразу чувствую, что ужасно хочу есть. Забыв про всякую осторожность раскрыть свой потаенный приют, ослепленная после темноты в «домике» заливающим все пространство солнцем, бегу в хату. А там на столе — и кукуруза, и красный, с ароматным паром борщ, и вареники, из которых сочится темный сок туго набитых в них вишен, и холодное кислое молоко в горшке, только что принесенном из погреба. Все замечаешь, и все хочется съесть.

   Семья усаживалась за стол большая. На летний отпуск к деду собирались, разъехавшиеся после войны по дальним и ближним, большим и малым городам и весям, его сыновья и дочери, со своими мужьями, женами, детьми. Да обязательно кто-нибудь из соседей зайдет отобедать. Так что набиралось не менее десяти человек, не считая нас, малышни, которую свозили к деду на все лето. Взрослые вначале ворчали, что приходится кормить посторонних, но дед отстоял свое право угощать. «Цэ мий друг (или подруга),— говорил он, — воны мэни зымой помогають, як занеможется, поисты приносять». А потом так уж и повелось, к обеду всегда кого-нибудь ждали. Бывало, усаживаемся за стол, — летом обедали в саду, под абрикосовым деревом, стол был большой, длинный, крепко врытый в утрамбованную землю, — а дед заметит, заволнуется: «А дэ ж Ганна (или Хвёдор, Пэтро, Акимовна…), а ну сбигай, хлопче, поклычь», — посылал он кого-нибудь из моих братьев.

   Когда уходило лето и заканчивались работы в саду, когда деревья, сбросив листву и вытянувшись вверх, засыпали, затихнув в прохладе ломких заморозков, а земля, как исполнившая свои обязанности роженица, будто от всех отстранившись, чтобы предаться покою и молчанию, уже отдыхала… Когда по стеклянным банкам было разложено ароматно пахнущее варенье, засолены и замаринованы все народившиеся за лето плоды, выстроены аккуратными рядами вдоль стен кладовки бутыли наливок и настоек, доверху заполнен картофелем и овощами погреб, засыпаны под завязку пахучими компотами надувшиеся мешки, — все, что будет кормить и питать витаминами наступавшей зимой многочисленное потомство деда… Когда подмазана хата и подновлена крыша, дед отправлялся по России, ходил по монастырям. А между монастырями была Москва. И тогда он навещал нас.

   Его появление с ворохом каких-то непонятных, будоражащих привычную жизнь, наполненных никогда не слышанным колокольным звоном, неведомыми словами «тропарь», «лампада», «просфора», запахами нездешних мест, завораживающими рассказами про дорожные встречи и знакомства, надолго западали в память неразрешимыми вопросами. Ибо вопросы эти складывались из слов и понятий совсем из другого бытия, и окружающая обыденность не подсказывала для них ответов.  

   Приезд деда, неизменно становившийся для меня подаренным праздником, каждый раз был полной неожиданностью, потому что заранее не предварялся письмами или телеграммами. Бывало, хлопнет входная дверь, которая никогда днем не запиралась, легко прошуршит что-то вниз по ступенькам, спускающимся к нам в подвал, послышится легкое, будто предупреждающее — вместо телеграммы — покашливание, а у меня тут же толкнется в груди радостно-недоверчивое «неужели?», и в проеме двери появляется дедушка, увешанный, разной величины мешочками и сумками. На розовом от дорожных ветров, отсвечивающем глянцем сухоньком лице синеют смеющиеся радостью долгожданной встречи добрые, любящие глаза. И разливается с его появлением по сырому подвальному помещению вкусный запах сухого морозца. В этот момент мне всегда представлялось одно и то же: мой дедушка — богатый купец, вернувшийся из чужеземных стран, он только что спустился с корабля, на парусах которого нарисовано солнце, такое же яркое, как над его садом. И на нем еще не высохли брызги моря-океана, — в этот момент, стоя под электрической лампочкой, он весь искрился таящими на усах и одежде снежинками — вот сейчас он распакует свои «торбочки» и достанет мне желанный аленький цветочек. Но приходилось терпеть, потому что «аленький цветочек» и остальные подарки он извлекал на следующий день, чтобы все его «московские диты» собрались, и обязательно после «баньки». Ему необходимо было для совершения этого «священнодейства» как следует попариться и переодеться в чистое. И утром, чуть свет, отправлялся дедушка в баню. Придет оттуда как новый, и на блестящем свежестью лице еще сильнее горят белки его синих глаз. И уже вечером, когда все соберутся, раскроет он свои закрома и, не торопясь, обстоятельно всем пояснит, что и откуда и кто передал: какой подарок он нес от самого дома, с Украины, от кумовьев и соседей, а чем «дорожные други» в поездах да монастырях поделились… Кто приболел и о здравии просил поминать, а кто в гости к себе приглашает… Пьет чай-кипяток и делится радостью:

—    Ну и намывся, ну и намывся, аж тры шайки на сэбэ плесканув!

— Что ж Вы, папа, так мало, — засмеется кто-то из взрослых, — там воды сколько хочешь, не меряно да бесплатно…

— Дурное дело не хитрое, — омрачится дедушка, — ведь у него там в степях каждая капля на счету, особенно в засушливое лето, когда без воды все жухнет и стоит колом, и земля, покрываясь трещинами, стонет, прося спасительного дождя, — дурню все бесплатно. А даром  ничого не бывает, здесь перельешь, а там тоби отклыкниться, — и тут же посмотри